Глава 1. Индонезия: где земля рассыпана по воде — часть 1 (I–XVII)
Индонезия: где земля рассыпана по воде. Часть 1 из 2 (подглавы I–XVII).
Содержание главы
- I. Причал
- II. Контейнер
- III. Джакарта, которая не едет
- IV. Старая Батавия
- V. Дитя Кракатау
- VI. Холм, который хотел быть пирамидой
- VII. Суматра, которая не сохнет
- VIII. Кости под шумом
- IX. Боробудур на рассвете
- X. Мерапи
- XI. Ваянг
- XII. Кратон
- XIII. Письма
- XIV. Воск
- XV. Тишина, в которой должен реветь мотор
- XVI. Вентилятор
- XVII. Канчиль
I. Причал
Доска подо мной играла.
Две доски, если честно. Положенные внахлёст с борта парома на бетон причала, мокрые, в радужных разводах солярки, они прогибались ровно настолько, чтобы я успел подумать о четырёхстах килограммах подо мной и о чёрной воде в щели между ними. Вода была не синяя, не зелёная — портовая. Цвета крепкого чая, в котором плавает плёнка топлива, обломок пенопласта и чья-то выброшенная сандалия. От неё пахло гнилью, дизелем и солью одновременно — тяжёлый, плотный запах, который потом ещё час не выветривается из ноздрей.
Я держал сцепление на самом краю прихвата и вёл Тулпара по этим доскам пешком — нога-нога, ладонь на газу, второй рукой почти не дыша. Внизу, под настилом, между паромом и причалом, ходила вода — не волной, а медленным жадным глотком, как будто причал и паром дышали в противофазе, и щель между ними то сужалась, то открывалась сантиметров на двадцать. На двадцать сантиметров чёрного.
Сзади кто-то крикнул. Слева — гудок. Грузчик в резиновых сапогах на босу ногу махал мне рукой: «Аё, аё! Давай!» — и махал так, будто я еду слишком медленно, будто это он будет доставать мой мотоцикл со дна, если доски сложатся.
Передо мной по тем же доскам только что закатили мопед с тремя живыми курами в плетёной корзине на багажнике. Куры орали. Доска под мопедом даже не вздрогнула. Подо мной она пела.
Пот шёл по спине двумя ручьями ещё до того, как я ступил на трап. Футболка под курткой давно перестала быть футболкой — стала второй кожей, мокрой, прилипшей. Я чувствовал, как капля собирается на брови, набухает и срывается — точно в глаз, в самый неудобный момент, на середине доски. Я не стал её вытирать. Руки были заняты тонной железа и собственным позвоночником.
В Алматы, в гараже, четыреста килограммов снаряжённого Тулпара — это просто цифра в техпаспорте. Здесь, на двух мокрых досках над портовой жижей, это вес, который держишь не руками — спиной, шеей, зубами. Я стиснул челюсть так, что заломило в виске.
Колесо нашло стык. Доска ушла вниз сильнее обычного, маятник в руле качнуло — и на одну гадкую секунду я почувствовал, как центр тяжести поплыл вправо, к воде, и понял с холодной ясностью: если он сейчас пойдёт, я его не удержу. Не в пятьдесят четыре. Удержу руль — порву плечо. Отпущу — он уйдёт под паром.
Я не стал думать. Думать было некогда. Просто дал газу — на четверть оборота, — и Тулпар, фыркнув своим утренним недовольством, перевалил передним колесом на железную палубу. Доски остались позади. Я заглушил мотор. Сел на бак. И только тогда заметил, что не дышал, наверное, секунд сорок.
Грузчик подошёл, хлопнул по седлу ладонью, засмеялся во весь рот:
— Бесар! Большой!
— Большой, — согласился я. — Только тяжёлый, как совесть.
Он не понял ни слова, но засмеялся ещё раз. Хороший смех. Без подвоха.
Паром оттолкнулся от причала, дёрнул, потащил нас в пролив. Пролив между двумя точками на карте, которые я неделю назад не нашёл бы и под пытками. Берег пополз назад — пальмы, ржавые крыши, гора зелени за ними, над которой висело белое марево. Над водой стоял зной — видимый, дрожащий, как над раскалённым асфальтом. Море блестело так, что глазам было больно даже сквозь очки.
Я расстегнул куртку. Под ней всё было хоть выжимай. К пластику кофра нельзя было приложить ладонь — нагрелся на солнце так, что держал бы яичницу. Я достал бутылку воды из бокового кармана. Вода была тёплая, почти горячая, отдавала пластиком. Выпил половину одним глотком — как пьют не от жажды, а чтобы вернуть себе руки.
К рулю у меня примотано стяжкой перо. Зелёное, длинное, выгоревшее с одного края. Кетцаль — птица, которую мне когда-то, на другом краю света, в гватемальских горах, подарил человек по имени Марко. «Кетцаль не живёт в клетке», — сказал он тогда. Я добавил от себя: тулпары не живут в конюшнях. С тех пор перо ездит со мной. Через две Америки, через Африку, теперь — сюда.
Сейчас, на пароме, в этом густом, как сироп, воздухе, перо подрагивало на ветру. И я поймал себя на простой мысли, от которой между лопаток стало холодно — единственный холод за весь этот день.
Тогда я ещё не знал, что через неделю буду стоять на обочине яванской дороги, в тишине, где должен реветь мотор, держать в руках обесточенного коня и всерьёз думать: а не отправить ли его домой в ящике — и себя вместе с ним. Что дорога сломается не подо мной, а во мне. Но об этом — позже.
Сначала надо рассказать, как вообще человек в моём возрасте оказывается на двух мокрых досках над портовой жижей в стране, языка которой он не знает.
II. Контейнер
Тулпар приплыл сюда раньше меня.
Так у нас теперь заведено. Я лечу самолётом — двадцать с лишним часов, пересадки, аэропорты, в которых одинаково пахнет кондиционером и дьюти-фри, — а он идёт морем, в контейнере, неделями, через экватор, через чужие порты, в темноте и качке, привязанный ремнями к раме, как пленник. Каждый раз, отправляя его в трюм, я чувствую себя нехорошо. Будто отправляю не машину, а живое.
Я снимал его с таможни в порту Танджунг-Приок — это ворота Джакарты, один из тех портов, где время меряют не часами, а печатями. Огромный, лязгающий, пыльный. Контейнеровозы выше пятиэтажек. Краны, которые двигают сорокафутовые ящики, будто это спичечные коробки. И посреди всего этого — я, с папкой документов, в которой лежит карнет де пассаж: бумага, по которой Тулпар въезжает в страну не как товар, а как мой временный, возвращаемый домой конь. Без неё его бы просто не выпустили. С ней — выпускают, но сначала восемь окон, четыре подписи, два дня и сумма, на которую в Алматы можно было бы неделю кормить семью.
Когда створки контейнера наконец открыли и в полумраке блеснул знакомый бок — серебристый, в потёках морской соли, с белым налётом по нижней кромке, — у меня что-то отпустило в груди. Тулпар стоял, привязанный, чуть осевший на просевшей за дорогу подвеске, похожий на лошадь, которую слишком долго везли в тесном вагоне. Я положил ладонь на бак. Бак был холодный — единственная холодная вещь во всём раскалённом порту.
— Ну что, — сказал я ему тихо, чтобы грузчики не слышали, как пожилой мужик разговаривает с мотоциклом. — Доплыл. Здравствуй.
Он, конечно, не ответил. Но когда я с третьей попытки — аккумулятор за дорогу подсел — провернул стартер и он схватился, чихнул, выровнялся в свой ровный тёплый рокот, я готов поклясться: это было не урчание двигателя. Это было «здравствуй» в ответ.
Зачем человеку в пятьдесят четыре снова всё это?
Я задаю себе этот вопрос примерно так же часто, как меняю масло. И каждый раз отвечаю по-разному, и каждый ответ — наполовину правда.
Можно сказать: за свободой. Мальчишка из шахтёрского посёлка, который читал Купера при свете настольной лампы и завидовал Зверобою так, что сводило живот, — этот мальчишка всю жизнь хотел увидеть мир. Не на картинке. Своими ладонями. И вот он его видит. К чёрту философию, играем на все сто.
Можно сказать: чтобы доказать. Кому? Себе. Что спина ещё держит, что плечо ещё тянет руль на одиннадцатый час дороги, что человек, отработавший двадцать лет под землёй — в темноте, где небо это пять сантиметров породы над каской, — имеет право на остаток жизни под самым большим небом, какое есть.
А можно сказать правду. Но правду я тогда ещё себе не говорил. Правду я вёз в кофре, под инструментом, завёрнутую так глубоко, что сам делал вид, будто её там нет.
Почему Индонезия, Австралия, Новая Зеландия?
Потому что это другая сторона глобуса. Я объехал Америки от Колумбии до Аляски, прошёл Африку снизу вверх, и на карте, которая висит у нас в Алматы на стене кухни, оставалось одно большое белое пятно — внизу справа, там, где земля рассыпана по воде, как горсть, где материк под названием Австралия лежит сам по себе, отдельно от всех, как человек, который ни от кого ничего не ждёт. А за ним, ещё дальше, на самом краю, где карта почти заканчивается, — две зелёные запятые Новой Зеландии. Дальше — только океан и Антарктида.
Край земли. Мне нужно было доехать до края земли. Зачем — я и сам не знал. Знал только, что нужно.
Наташа, когда я сказал, что следующая — острова, не отговаривала. Она давно перестала отговаривать — ещё после первого моего европейского круга. Просто посмотрела на меня поверх очков, через кухонный стол, и сказала:
— Митя женился. А ты опять — за тридевять земель.
— Я ненадолго.
— Ты всегда ненадолго.
И налила мне чаю. В этом «всегда ненадолго» было всё: и упрёк, и прощение, и тридцать с лишним лет рядом с человеком, который не умеет сидеть на месте. Наташа — мудрая. Один колумбийский усач когда-то сказал про неё, не зная её: «Значит, мудрая». Он был прав. Мудрость — это когда ты перестаёшь спорить с пластом, который идёт не туда. Ты отходишь и даёшь ему пройти.
Я записал в блокнот, на первой странице новой тетради, кривыми от тряски парома буквами: «День первый». И усмехнулся над собой. Сколько уже было этих «дней первых». В скольких тетрадях. А всё равно каждый раз — как впервые.
III. Джакарта, которая не едет
Джакарта не едет. Джакарта течёт.
Я выкатился из ворот порта в поток — и поток меня проглотил. Тридцать миллионов человек, и половина, кажется, на двух колёсах. Скутеры. Везде скутеры. Они текут между рядами машин, как вода между камнями, заполняя каждую щель. Семья из четырёх на одном мопеде — отец за рулём, ребёнок впереди на баке, мать сзади боком, держит младенца, и никто не пристёгнут, потому что пристёгиваться тут не к чему и незачем. Светофор — рекомендация. Сплошная — украшение. Встречка — просто полоса, которую пока никто не занял.
Навигатор показал: двенадцать километров, пятьдесят восемь минут. Я решил, что прибор сошёл с ума. Через час я понял: в Джакарте расстояние меряют не в километрах, а в терпении.
Первые полчаса я ехал, вцепившись в руль так, что онемели пальцы. Мой Тулпар в этом потоке был как слон в стае воробьёв — огромный, тяжёлый, неповоротливый. Скутеры обтекали меня со всех сторон, подрезали, возникали из ниоткуда. Я сигналил. На сигнал не реагировал никто. Сигнал тут — не «уйди», а «я здесь», часть общего гудящего хора, в котором каждый говорит, никто не слушает, и почему-то всё едет.
И постепенно я перестал бороться. В шахте есть правило: не иди против породы, иди с ней. Я отпустил руль. Расслабил плечи. Перестал считать нарушения — их было бесконечно — и начал двигаться, как все: предсказуемо-непредсказуемо, занимая место мягко, уступая там, где надо, втискиваясь там, где можно. И поток принял меня. Через час я уже ловил себя на том, что мне это почти нравится. Хаос, в котором есть своя глубокая, нигде не записанная логика.
Запахи накрывали волнами, и каждый поворот менял меню. Жареная лапша с уличной жаровни — масло, чеснок, что-то сладко-солёное. Дым мангалов с сате — куриные шкварчащие шпажки, и над ними плывёт тягучий дух арахисового соуса. Бензин. Снова бензин — он тут фон всего, основа, на которую ложатся остальные запахи. И поверх всего — сладкий, пряный, ни на что не похожий дым. Я не сразу понял, что это. А потом увидел: мужик на углу курил, и от сигареты пахло не табаком — пряностью. Гвоздикой.
Кретек. Гвоздичные сигареты. Их тут курит, кажется, каждый второй мужчина, и они потрескивают на затяжке — крет-крет, отсюда и название. Я остановился у обочины, купил пачку у уличного торговца — из любопытства, — закурил, хотя бросил лет десять назад. Дым ударил сладко, горьковато, обволок гортань, будто я вдохнул горящий пряник. И что-то древнее шевельнулось в этом вкусе.
Потому что вот за этим — за гвоздикой, за запахом, который сейчас стоит над всей Явой, — пятьсот лет назад через половину планеты шли корабли. Гвоздика, мускатный орех, перец. Острова Пряностей. Из-за этих запахов, которыми тут небрежно дымят на каждом углу, голландцы построили самую богатую торговую компанию в истории и держали этот архипелаг под собой три с лишним века. Из-за щепотки того, что сейчас тлело в моих пальцах, людей убивали и продавали в рабство. А теперь это просто сигарета за копейки, которую курит человек в шлёпанцах, прислонившись к фонарю.
Я затушил кретек о подошву. Голова чуть кружилась — отвык. Но я понял про эту страну что-то важное: здесь история не лежит в музее под стеклом. Здесь она тлеет на каждом углу, и ею дышат, не задумываясь.
И ещё одно я увидел в тот первый день. Гаруда. Он был везде. На гербе у въезда в район — птица с человеческим телом, орлиными крыльями и свирепым клювом, держащая в когтях ленту. На борту автобуса. На флагштоке у полицейского поста. Я знал, что Гаруда — государственный символ Индонезии. Чего я не знал — что это не просто птица. В старых мифах Гаруда — тот, на ком летает бог Вишну. Крылатый, золотой, несущий бога через небо.
Я ехал, смотрел на эти распахнутые крылья на каждом столбе — и думал о своём тулпаре. О крылатом коне казахских сказаний, на котором батыр несётся через горы и пустыни. Полмира между нами — между моей степью и этими островами. Разные боги, разные языки, разные сказки. А мечта одна. Чтобы было на чём долететь до края.
Может, поэтому я и приехал. Чтобы убедиться: эту мечту люди придумывали везде, на каждом конце земли, отдельно, не сговариваясь. Что человек, где бы он ни жил, в степи или на острове, всегда придумывал себе крылатого коня. Потому что без него — никак. Потому что иначе стоишь на месте, а жизнь идёт мимо.
Джакарта показала мне в тот день два своих лица сразу. Я ехал мимо башен из стекла, отражавших раскалённое небо, мимо торговых центров с кондиционером таким, что от входа тянуло как из погреба, — а под этими башнями, в их тени, тянулись кампунги: тесные кварталы, где бельё висит над головой, где из открытых дверей пахнет рисом и керосином, где вода стоит в канаве зелёной плёнкой. Богатство и бедность здесь не разнесены по разным концам города. Они лежат друг на друге, как два слоя породы, между которыми всего метр.
В первую ночь я остановился в дешёвом отеле у вокзала. Лёг под вентилятор, который гонял по комнате тёплый воздух, не остужая его ни на градус. На стене застыл геккончик, прозрачный, и смотрел на меня чёрной бусиной. За стеной говорили на языке, в котором я не понимал ни слова. Снаружи, не смолкая, звенели цикады. И где-то совсем близко, ещё до рассвета, с минарета поплыл азан — протяжный, гортанный призыв к молитве, который будит здешние города раньше солнца.
Я лежал и думал: завтра — древняя Ява. Камни старше всего, что я видел. Карта на телефоне показывала маршрут тонкой синей линией, аккуратной, простой.
Карта всегда проще дороги. Это первое, что узнаёт человек, выехавший за свой двор. И последнее, что он забывает.
IV. Старая Батавия
Утром я поехал не из города, а вглубь его — в Кота-Туа, Старый город. В Батавию.
Голландцы построили её на воде, по своему образу: каналы, прямые улицы, кирпич, привезённый как балласт в трюмах кораблей, которые потом грузили пряностями обратно. Триста лет это был мозг Нидерландской Ост-Индии — компании, у которой был свой флот, свои солдаты, своё право казнить и миловать. Корпорация, которая правила архипелагом как государством.
Теперь каналы стоят зелёные, густые, и пахнет от них не морем, а тёплой стоячей водой. Фасады облупились, по кирпичу пошли тёмные потёки от вечной сырости. Туристы катаются на ярких прокатных велосипедах по площади, где когда-то была ратуша, а под ратушей — подвалы, в которых держали и пытали. Дети едят мороженое на солнце. А под их сандалиями — камни города, выстроенного на пряностях, прибыли и чужом труде.
Я зашёл в Национальный музей — он вырос из учёного общества, основанного голландцами ещё в восемнадцатом веке, и хранит теперь сотни тысяч предметов со всех островов. Каменные боги Явы. Золото древних царств. Лодки, ткани, маски. Целая страна, сложенная под одной крышей, чтобы человек вроде меня мог за два часа понять то, на что у этой земли ушли тысячелетия.
У витрины с колониальными монетами рядом со мной оказались двое. Старик и парень. Парень — студент, в наушниках на шее, с телефоном в руке. Старик — сухой, прямой, в выглаженной рубашке, из тех стариков, что всю жизнь чему-то служили. Они говорили по-английски — для меня, поняв, что я приезжий, перешли на него же.
— При Сухарто, — сказал старик, разглядывая монету, — был порядок. Цены стояли. Улицы были чистые. Человек знал, что будет завтра.
Парень усмехнулся, не зло, привычно — так усмехаются на слова, которые слышали сто раз.
— Порядок для кого, дед?
Старик не ответил. Просто посмотрел на монету в витрине — старую, чужую, голландскую. Я смотрел на них двоих и думал: у каждой страны, которая что-то пережила, под одной крышей живут эти двое. Тот, кто помнит порядок и забыл его цену. И тот, кто цену знает с чужих слов, а порядка не застал. И оба по-своему правы, и оба по-своему слепы. У нас дома такие разговоры тоже есть. Только монеты другие.
Я вышел из музея на жару. Солнце давило на затылок. По каналу медленно плыл мусор. И я подумал: вот она, эта страна. Слой на слое. Индуистские цари, буддийские монахи, мусульманские купцы, голландские торговцы, диктатура, демократия — ничего не стёрто до конца, всё лежит друг на друге, и люди живут на самом верхнем слое, не всегда зная, на чём стоят.
Назавтра я выехал на восток. К камням, которые старше всех этих споров.
V. Дитя Кракатау
С западного берега Явы я ушёл в море. Не на пароме — на маленьком катере, который подбрасывало на волне так, что приходилось держаться обеими руками. Тулпар в этот раз остался на берегу, под навесом: туда, куда я плыл, на колёсах не добраться. Туда вообще лучше не соваться без крайней нужды.
Кракатау.
В восемьдесят третьем году позапрошлого века этот вулкан сделал то, чего земля почти никогда себе не позволяет. Он разорвал сам себя. Взорвался так, что грохот услышали за тысячи километров — на другом краю океана люди думали, что где-то стреляют пушки. Волна, которую он поднял, смыла прибрежные деревни вместе с людьми. Пепел подбросило так высоко, что потом целый год небо над всей планетой было не своего цвета — закаты по всему миру горели странным, болезненным багрянцем. От острова осталось меньше половины. Море сомкнулось над тем, что было горой.
А потом, через несколько десятилетий, из той же воды, на том же месте, начал расти новый конус. Маленький, чёрный, дымящийся. Его так и назвали — Анак Кракатау. Дитя Кракатау. Сын того, кто себя уничтожил.
Вот к этому ребёнку я и плыл.
Катер не подошёл близко — нельзя, дитя ещё неспокойное, дымит, иногда плюётся камнями. Но и с воды было видно: голый чёрный склон, без единой травинки, ещё слишком молодой для жизни, в жёлтых серных потёках у вершины, и над ним — ленивый дым. Лодочник заглушил мотор, и мы покачивались на волне в горячем солёном воздухе, в котором царапала горло знакомая серная горечь. Чёрный песок, сера, тёплый ветер с острова. Земля, которой нет и сотни лет.
— Растёт, — сказал лодочник по-английски, кивнув на конус. И добавил: каждый год выше.
Я смотрел на этого чёрного дымящегося ребёнка, поднявшегося из воды, которая когда-то проглотила его отца, и думал о том, о чём здесь, в этом солёном горячем воздухе, думать было некуда деться.
Старое уничтожило себя. Полностью. До дна, до моря, сомкнувшегося сверху. Казалось бы — конец, вода, тишина. А из той же самой воды, не из другой — из той, что забрала, — поднялось новое. Не вместо старого. Старого не вернуть, его разорвало в пыль, развеяло по всему небу планеты. А просто — новое. Своё. Со своим именем.
Я три года жил так, будто после катастрофы вода смыкается — и всё. Будто там, где забрало, больше ничего не растёт и расти не может, и единственное, что остаётся, — смотреть на сомкнувшуюся воду и не отворачиваться. А этот чёрный остров говорил другое. Что из той же воды, которая забирает, может подняться что-то новое. Не взамен. Никогда не взамен. Но — может.
Я не знал тогда, что может подняться из моей воды. Я и сейчас не до конца знаю. Но впервые подумал, что, наверное, что-то может. Что вода, которая забрала у меня сына, — это не обязательно только тишина. Что и из неё, если хватит терпения подождать хоть десятки лет, что-нибудь однажды покажется над поверхностью. Чёрное, голое, дымящееся, ещё без единой травинки. Но живое.
Катер развернулся к берегу. Дитя Кракатау осталось за кормой — дымить, расти, тянуться из воды вверх. Хати-хати, малыш. Расти.
VI. Холм, который хотел быть пирамидой
В Западной Яве есть холм, из-за которого спорят учёные всего мира. Я заехал на него по дороге — и попал в самую середину спора.
Холм называется Гунунг-Паданг. На вершине — древние камни: длинные шестигранные столбы из застывшей вулканической лавы, лежащие рядами, террасами, как огромный рассыпанный конструктор. Что это было — святилище, крепость, кладбище предков, — толком никто не знает. Камням точно много тысяч лет. С этим не спорит никто.
Спорят о другом.
Несколько лет назад появилась громкая работа: будто бы под этим холмом скрыта рукотворная пирамида, и будто бы ей не тысячи лет, а десятки тысяч — старше египетских, старше всего, что мы привыкли считать началом цивилизации. Если правда — переписывать пришлось бы всю историю человечества. Газеты загудели. Туристы поехали. А потом археологи и геологи всего мира сказали: осторожнее. Доказательств нет. То, что приняли за рукотворные слои, — обычная работа природы. И через какое-то время ту самую громкую работу отозвали. Тихо, без шума — в отличие от того, как её объявляли.
Я поднимался по этим каменным террасам, скользким от утренней сырости, в тонком горном тумане. Парнишка-проводник, что шёл рядом, не сомневался ни секунды.
— Старше пирамид, — сказал он с гордостью, обводя рукой холм. — Самое старое в мире. Здесь. У нас.
Я кивнул. Спорить не стал. А внизу, у подножия, в маленьком навесе, человек постарше — видно, из тех, что читают и сомневаются, — сказал мне другое, по-английски, осторожно подбирая слова:
— Никто не доказал. Камни старые, да. Но не настолько. Людям просто очень хочется.
И вот это «людям просто очень хочется» застряло у меня в голове крепче всего.
Потому что чего тут только нет — настоящей, проверенной древности. Боробудур. Прамбанан. Кости древнего человека под стеклом, которым сотни тысяч лет. Целые царства, поднявшиеся и павшие. Казалось бы — хватит, бери любое, дивись сколько хочешь. А людям мало. Людям нужна ещё более древняя древность, ещё более великая тайна — пирамида старше всех пирамид, цивилизация до всех цивилизаций. Чтобы заполнить пустоту, которую обычная, честная история заполнить не может.
Я стоял на вершине этого спорного холма, между гордым парнишкой и осторожным стариком, между «старше всего» и «никто не доказал», и понимал, что и сам такой же. Что и мне мало честной, проверенной жизни. Что и я придумал себе тайну побольше — край земли, до которого надо непременно доехать, где непременно что-то решится. Никто мне не доказывал, что на краю земли что-то решается. Просто мне очень хочется. Потому что иначе пустоту нечем заполнить.
Может, в этом и нет ничего стыдного. Может, человеку и правда нужно во что-то такое верить — в пирамиду старше пирамид, в царицу моря, в край земли, где сложишь ношу. Не потому, что доказано. А потому, что без этого не дойти.
Я спустился с холма. Туман начал расходиться. Парнишка на прощание ещё раз сказал: «Старше пирамид, мистер». Я не стал спорить. Пусть будет старше. Кому от этого хуже.
VII. Суматра, которая не сохнет
Я думал, что знаю про дождь всё. Я ошибался. Про дождь мне рассказала Суматра.
С Явы я переправился через пролив на запад — на огромный, дикий, заросший остров, с которого, если честно, и надо было начинать. Потому что Индонезия начинается не с Бали с его кафе и серф-школами. Она начинается вот здесь — в мокрых джунглях, под дождём, который не идёт, а стоит, среди грузовиков, везущих пальмовое масло, на дорогах, которые ремонтируют примерно никогда.
Дождь тут не такой, как у нас. У нас дождь приходит и уходит. Здесь он — состояние мира. Он обрушивается так, будто сверху опрокинули реку: за секунду стена воды, в которой не видно дороги, тёплой, плотной, и капли бьют по шлему так, что внутри стоит сплошной гул. Потом так же резко стихает — и поднимается пар. От асфальта, от джунглей, от тебя самого. И всё начинается заново.
Мой дождевик не высох ни разу за три дня. Я надевал его мокрым, снимал мокрым, спал, а он висел и не сох, потому что в этом воздухе не сохнет вообще ничего — он сам наполовину вода. Ботинки чавкали. Перчатки превратились в две холодные тряпки. Я перестал бороться. Просто ехал мокрым, как ездят тут все, и в этом была своя странная свобода: когда ты уже промок насквозь, дождь больше не страшен. Бояться промокнуть может только сухой.
Я ехал на север, через всю Суматру, к озеру. К Тоба.
Тоба — это не просто озеро. Это кратер. Когда-то, десятки тысяч лет назад, здесь рванул супервулкан — так, что рядом с ним Кракатау просто хлопушка. Говорят, тот взрыв чуть не покончил с человечеством вообще: пепел закрыл небо на годы, похолодало по всей земле, и наших далёких предков осталось, говорят, совсем мало — горстка на всю планету. А теперь на месте той катастрофы лежит вода. Огромная, тихая, прохладная, в кольце зелёных гор, и посреди неё — целый остров, Самосир, размером с приличный город, на котором живут батаки со своими домами, своими песнями и своим обычаем помнить предков.
Я съехал к воде, заглушил мотор и впервые за много дней замёрз — по-хорошему, как мёрзнут в горах. После недель пекла прохлада Тобы была как глоток из колодца. Вода стояла гладкая, серо-синяя, и в ней отражались горы и облака. Я сидел на берегу мёртвого супервулкана, который когда-то чуть не стёр людей с лица земли, и слушал, как тихо. Опять она — эта земля, которая один раз кричит так, что чуть не убивает всех, а потом тысячи лет лежит тихой прохладной водой, в которой купаются дети.
По дороге, ещё в джунглях, я видел орангутана. Настоящего, дикого, не в клетке. Он сидел высоко в ветвях, рыжий, лохматый, и рядом с ним — маленький, цепляющийся за мать. Я заглушил мотор и смотрел снизу вверх. Мать перехватила ветку, подтянула малыша ближе и посмотрела на меня. Прямо в глаза. Долгим, тяжёлым, почти человеческим взглядом — без страха, без вражды, просто разглядывая. Прижимая к себе ребёнка. И что-то у меня внутри качнулось от этого взгляда — от того, как она держала своего, как смотрела, прикрывая. Я не стал додумывать эту мысль. Завёл мотор и поехал, оставив их в ветвях — мать и сына, рыжих, в зелени, под дождём, который снова начинался.
Суматра вымотала меня сильнее всех глянцевых островов вместе взятых. Мокрая, тяжёлая, дикая, без единой открытки. Но именно после неё я понял, что Индонезию нельзя «посмотреть». В неё можно только влезть — по уши, в грязь, в дождь, в пар, — и тогда она тебя, может быть, к себе и подпустит.
VIII. Кости под шумом
По дороге на восток, между Джакартой и сердцем Явы, я свернул с трассы по указателю, который чуть не пропустил. Указатель обещал музей древнего человека.
Я и не знал, что Ява — одно из тех мест, где люди живут дольше, чем где бы то ни было. Не люди как мы — те, что были до нас. Здесь, в этих полях, нашли кости и орудия такого возраста, что у меня в голове не укладывалось: задолго до всех храмов, до всех царств, до всего, что вообще называют историей, тут уже кто-то ходил, добывал огонь, скалывал камень о камень.
Я снял шлем. Волосы были мокрые, воротник прилип к шее. В прохладном зале, под стеклом, лежал череп. Тёмный, тяжёлый, чужой и одновременно до жути знакомый — лоб, глазницы, скулы. Кто-то, кто жил, ел, боялся, грелся у огня сотни тысяч лет назад. За окном музея сигналил грузовик. Гудели скутеры. Жарили рис на углу. Цивилизация снаружи шумела, не умолкая ни на секунду.
А древность под стеклом молчала.
И я подумал: вот в чём фокус этой земли. Сверху — оглушительный шум: тридцать миллионов клаксонов, азан с минаретов, треск кретека, гул моторов. А под этим шумом, глубоко, лежит тишина, которой сотни тысяч лет. История тут не веками меряется. Она меряется пластами — как порода в шахте. Слой за слоем, и каждый ниже предыдущего древнее, тише, тяжелее. Я двадцать лет провёл внутри таких пластов, скалывая уголь, которому миллионы лет, и знаю: чем глубже — тем тише. Самая громкая жизнь всегда стоит на самом глубоком молчании.
И своя у меня такая тишина тоже есть. Под всем моим шумом — под рёвом моторов, под тысячами километров, под кретеком и торгом в портах — на самом дне лежит то, на что я стараюсь не смотреть. Своё молчание. Свой пласт, который я объезжаю.
Я постоял у витрины ещё минуту. Череп смотрел пустыми глазницами куда-то сквозь меня. Потом я надел шлем, вышел на жару, в шум, и поехал дальше — к камням помоложе.
IX. Боробудур на рассвете
К Боробудуру я приехал затемно. Так советуют все, кто там был, и все правы.
Я поднимался по террасам, когда небо ещё было серым, а камень — мокрым от ночи. Ступени холодные, пальцы скользят по влажному вулканическому туфу. Боробудур — это не храм в нашем смысле, не дом для бога. Это сама дорога, выложенная в камне. Громадная ступенчатая гора, по которой паломник идёт снизу вверх, виток за витком, мимо тысяч рельефов, и каждый виток — это ступень сознания, восхождение от земной суеты к пустоте на вершине. Буддисты строили её больше тысячи лет назад как модель пути. Не пути ногами — пути внутрь.
Я шёл вверх по этой каменной спирали в темноте, один из немногих ранних, и думал: смешно. Человек проехал полмира на железном коне, чтобы здесь, на чужой горе, идти пешком по чьему-то древнему пути внутрь себя. Дорога ногами и дорога внутрь — может, это всегда одно и то же. Может, я всю жизнь еду не по карте, а вот по такой спирали, виток за витком, и просто не вижу её целиком, потому что иду по ней изнутри.
Наверху из тумана выступали ступы — каменные колокола, в каждом скрыт сидящий Будда, виден сквозь решётчатый камень, как сквозь занавес. Внизу спала Ява — зелёная, в белом молоке тумана, из которого торчали только верхушки пальм и далёкий тёмный конус вулкана Мерапи. Мерапи курился. Тонкая струйка дыма поднималась над ним и таяла.
Первые птицы начали резать тишину — тонко, остро, будто кто-то точил нож о небо. Потом из тумана выкатилось солнце, и весь камень разом стал тёплым, золотым, живым. Туристы наверху зашептались, защёлкали телефонами. А я стоял у одной из ступ, положив ладонь на нагретый солнцем камень, и впервые за много дней не хотел никуда ехать. Не хотел заводить мотор. Хотел просто стоять.
В Йокьякарте, у подножия, на маленьком рынке я купил две вещи. Кулёк жареного арахиса — для дороги. И крошечную деревянную фигурку Гаруды, тёмную, гладкую, с распахнутыми крыльями, размером с ладонь ребёнка. Не знаю зачем. Просто рука сама потянулась. Я примотал её стяжкой к рулю, рядом с пером кетцаля. Теперь их было двое — зелёная птица с другого края света и крылатый конь богов с этого. Два мифа на одном руле. Пусть едут вместе. Тулпарам нужна компания.
X. Мерапи
Над Боробудуром и над всей этой частью Явы висит гора. Мерапи — в переводе примерно «Огненная гора». Её дымящийся конус я видел ещё на рассвете с террас Боробудура, далёкий, в тумане. А потом поехал к ней самой — на склоны.
Мерапи — один из самых злых вулканов на земле и при этом один из самых обжитых. Это не дремлющий красавец, который раз в тысячу лет вспоминает о себе. Мерапи работает постоянно: курится, ворчит, сходит мелкими лавинами, а время от времени убивает по-крупному. Не так давно, в последнее большое извержение, по его склонам прошли раскалённые потоки — пепел, газ и камни, летящие быстрее автомобиля и горячие, как домна. Они сожгли деревни. Погибли люди. Погиб и старик, которого здесь почитали как хранителя горы, — он по обычаю не имел права уходить и остался на своём посту, на склоне, до конца.
Казалось бы, после такого склоны должны опустеть. Люди должны были уйти вниз, на безопасную равнину, и не возвращаться. А они вернулись. Отстроились заново. На том же самом месте, в тени той же горы, которая их убивала.
Я ехал по этим склонам и не понимал — почему. Пока не увидел землю.
Земля на Мерапи чёрная, жирная, родящая. Тот самый пепел, что сжигает деревни, через год-другой превращается в самую плодородную почву на Яве. Здесь всё прёт из земли так, как нигде внизу: рис, овощи, кофе. А ещё по склонам ползают грузовики и копошатся люди — добывают вулканический песок, тот, что гора нащедрила при последнем извержении. Грузят его лопатами, вручную, в кузова, и везут вниз, на стройки. Гора убила — и гора же кормит. Тем же самым пеплом, той же самой рукой.
Я смотрел на этих людей с лопатами, по колено в вулканическом песке, под склоном, который в любой день может снова дохнуть огнём, и видел, конечно, себя. Свою шахту. Мы ведь тоже лезли под землю, которая могла в любую смену придавить, — потому что она же давала хлеб. Я знаю это нутром: место, которое тебя кормит, и место, которое тебя может убить, — очень часто одно и то же место. И ты идёшь туда каждое утро не от глупости. Ты идёшь, потому что иначе не жить.
Мужик, перекуривавший у своего гружёного песком грузовика, поймал мой взгляд. Я кивнул на гору, на дым над ней, и развёл руками — мол, не страшно? Он понял. Усмехнулся, что-то сказал, и мне перевели коротко: «Гора даёт, гора забирает».
Гора даёт, гора забирает. Я вёз эту фразу с собой потом ещё долго.
Потому что вот оно — то, что я никак не мог уложить в голове все три года. Я думал, что любовь и боль — разные вещи, что можно бы как-то оставить любовь и отрезать боль. А Мерапи показывал: это одна гора. То, что дало мне Дениса, — любовь, отцовство, двадцать пять лет его жизни, — это то же самое, что теперь меня убивает горем. Один пепел. Одна рука. Нельзя взять плодородную землю и отказаться от вулкана — это одна гора. Хочешь, чтобы росло, — живи в тени той, что может сжечь. Другого не дают.
Люди на склонах Мерапи это знают и живут. Сажают, копают, рожают детей в тени горы, которая их убивала и убьёт ещё. Не потому, что не боятся. А потому, что гора кормит. И я подумал: значит, и я смогу. Жить в тени своей горы. Потому что она же — мой плодородный пепел. Другой земли у меня нет.
XI. Ваянг
Прамбанан стоит недалеко от Боробудура, но это другая музыка.
Если Боробудур — округлый, медленный, обращённый внутрь, то Прамбанан рвётся вверх. Острые индуистские башни, чёрные на закатном небе, тонкие, как сложенные ладони. Камень здесь к вечеру темнеет быстрее неба и становится почти чёрным. Я обошёл рельефы — это «Рамаяна», древняя индийская поэма, высеченная в камне: царевич, похищенная жена, война, обезьянье войско, демон с десятью головами. Тысяча лет, а сюжет всё тот же — кого-то любят, кого-то крадут, за кого-то идут на войну.
Я стоял перед этими камнями и думал: древние истории живут не потому, что их помнят. Они живут потому, что люди продолжают совершать те же ошибки. Каждое новое поколение заново крадёт, заново ревнует, заново идёт на войну за то, что можно было бы решить словом. Камень просто терпеливо ждёт, когда мы это заметим.
А вечером в соседней деревне я попал на ваянг — театр теней.
Это не «спектакль» в нашем понимании. Это ночь. Натянутая белая ткань, за ней — масляная лампа. Между лампой и тканью человек, даланг, держит на тонких палочках плоских кожаных кукол, ажурных, вырезанных и раскрашенных вручную, и водит ими так, что на ткани оживают тени. Один человек ведёт всех — десятки голосов, мужских и женских, богов и шутов, и тут же поёт, и тут же командует оркестром. За спиной у него — гамелан: гонги, металлофоны, барабаны.
Я сидел на циновке в толпе, среди местных. Пахло жареным арахисом, гвоздичным дымом и тёплой пылью. Дети сначала смотрели во все глаза, потом, ближе к полуночи, один за другим засыпали прямо на циновках, у ног родителей. А тени на ткани всё спорили — древние герои, всё те же, что в камне Прамбанана, всё про тот же долг, ту же честь, ту же глупую человеческую гордость.
Удар гонга не заканчивался. Он плыл, повисал в тёплом ночном воздухе и оставался в груди, как круг на воде. Я не понимал ни слова. Но я понимал всё. Потому что это древнее, что показывают здесь ночь напролёт детям, которые засыпают, не досмотрев, — это и есть способ передать память дальше. Не учебником. Тенью на ткани. Гонгом, который остаётся в груди.
Я ушёл за полночь, когда даланг был только на середине. Эти представления идут до рассвета. Старик у выхода, продававший арахис, кивнул мне:
— Хати-хати, мистер.
Будь осторожен. Это слово я слышал в Индонезии раз двести. Его говорят все и всем, вместо «до свидания». Будь осторожен. Берегись. Будто вся страна знает про дорогу что-то, чего пока не знаю я.
Через три дня я узнал.
XII. Кратон
В Йокьякарте есть свой султан. Настоящий, живой, сегодняшний — посреди современной республики.
Меня это поразило не меньше, чем потом колокола Флореса. Индонезия — республика, со своим президентом, парламентом, выборами. А вот стоит в центре Йокьякарты дворец, кратон, и в нём живёт султан, потомок старой яванской династии, и у него есть подданные, церемонии, придворные музыканты, и его положение здесь, в этом особом краю, признано законом. Королевство внутри республики. Старое внутри нового. Как всё в этой стране.
Я зашёл в кратон утром. После уличного хаоса Йокьякарты — мотоциклы, торговцы, жара — за стенами дворца стояла другая скорость. Медленная. Тенистые открытые павильоны, прохладные плиты пола, неспешно ступающие служители в саронгах и особых головных повязках. Время здесь шло так, будто никуда не торопилось уже триста лет и не собиралось начинать.
В одном из павильонов репетировал гамелан. Не для туристов — для себя. Старики и молодые сидели на полу перед рядами бронзовых гонгов и металлофонов, и музыка плыла — та самая, текучая, без начала и конца, в которой удар большого гонга не обрывается, а повисает и уходит куда-то вглубь. Я сел в сторонке на прохладный пол и слушал. И снова, как тогда на ваянге, удар гонга остался у меня в груди — кругом на воде, медленным тёплым колебанием, которое долго не гаснет.
Старик-служитель, заметив приезжего, подсел рядом и немного рассказал — по-английски, тихо, чтобы не мешать музыке. Что султан здесь — не просто старина для красоты. Что в трудные времена, когда страна рождалась и воевала за себя, именно этот двор, этот город встал на сторону молодой республики, и за это получил право остаться собой. Старое королевство не стали ломать. Его вплели в новое государство — как тут вплетают новый слой поверх старого, ничего не стирая до конца.
Я слушал гамелан, смотрел на неспешных служителей, на тень, лежащую на старых плитах, и думал: вот ещё один здешний урок. Не обязательно ломать старое, чтобы построить новое. Можно вплести. Оставить ему место — почётное, живое — и идти дальше, неся его с собой. Республика не отменила султана. Эта земля вообще, кажется, не умеет отменять. Она умеет наслаивать.
И я подумал про своё — потому что в дороге всё в конце концов про своё. Я ведь тоже пытался отменить. Вычеркнуть боль, забыть, проехать мимо, построить новую жизнь начисто, без старого слоя. А может, и не надо начисто. Может, надо как здесь — не ломать, а вплести. Оставить старому слою почётное, живое место в новой жизни — и идти дальше, неся его с собой. Не отменять. Наслаивать.
Гамелан плыл. Гонг повисал в прохладном воздухе и не гас. Я просидел в том павильоне дольше, чем собирался, — а потом встал, поклонился старику, как умел, и вышел обратно в жаркий, гудящий, торопливый город. Но что-то от той дворцовой медленности, от того незатихающего гонга, поехало со мной дальше.
XIII. Письма
В центре Явы я свернул к дому одной женщины, которой нет уже больше ста лет. И вышел оттуда тихим.
Её звали Картини. Сто с лишним лет назад она была дочерью знатного яванца — а значит, по тогдашнему обычаю, девочкой, которую в двенадцать лет запирали дома и держали взаперти до самого замужества, выбранного за неё. Ни школы, ни улицы, ни своей воли. Так жили тогда здесь все девушки её круга.
А она писала письма.
Запертая в доме, она выучилась читать, дотянулась до книг и стала писать — подругам по переписке, далёким, заграничным, — о простом и неслыханном тогда: что женщина имеет право учиться. Думать. Выбирать. Что ум не выдают по полу. Она умерла совсем молодой, лет двадцати пяти, вскоре после родов, — и казалось бы, всё, тихая короткая жизнь взаперти, кто о ней вспомнит. Но письма её после смерти собрали и напечатали. И эти письма сделали то, чего не сделали бы никакие речи: с них в этой стране началось женское образование. Школы для девочек. Целое движение. Из писем запертой в доме девочки.
Я ходил по тихим комнатам, смотрел на её портрет под стеклом, на пожелтевшие листки писем, на окно, в которое она когда-то глядела на улицу, куда ей нельзя было выйти. И думал о двух вещах сразу.
Первое — про свободу. Я всю дорогу, глядя на героев в музеях, думал, что свобода — это когда воюют. Дипонегоро, восстания, кровь. А вот эта женщина показывала другое: что свобода чаще начинается тише. С права прочитать книгу. Написать письмо. Подумать своей головой. Иногда самая большая дверь открывается не тараном, а одним выученным словом.
А второе было совсем своё. Я подумал про письма.
Она умерла сто лет назад — а письма её до сих пор говорят. Громче, чем говорила она живая, запертая в доме. Я вспомнил мастерицу батика, что вела воском по ткани так, будто писала письмо человеку, который родится через сто лет. Вспомнил свой блокнот в кофре, в котором каждый вечер вывожу кривыми буквами «день такой-то» и всё, что не с кем сказать вслух. Зачем я его веду? Может, тоже пишу письмо. Через расстояние — Наташе, которая дома водит пальцем по карте. А может, и через время — тому, кто однажды это прочтёт, когда меня уже не будет.
Картини не знала, что её письма переживут её на век и перевернут судьбу тысяч девочек. Просто писала, потому что иначе задохнулась бы взаперти. И, может, в этом всё. Пишешь не для того, чтобы тебя услышали при жизни. Пишешь, потому что иначе нельзя. А услышат или нет, и когда, и кто — это уже не тебе решать.
Я вышел из её дома на жаркую улицу, к Тулпару. И в тот вечер впервые писал в блокнот не «отчёт о дне», а просто — Денису. Несколько строк. Как пишут письмо тому, до кого иначе не дотянуться. Через всё расстояние и всё время, какие есть.
XIV. Воск
В Йокьякарте, в узком дворике за мастерской, я смотрел, как женщина пишет воском по ткани.
Батик. Я думал, это просто «местные узоры» — то, что продают туристам на каждом углу. А потом увидел, как его делают, и понял, что ошибался. Женщина держала в руке чантинг — крошечный медный сосудик с тонким носиком, в котором плавится воск, — и вела этим носиком по белой ткани. Медленно. Невыносимо медленно. Линия росла за носиком тонкая, ровная, тёмная, и рука не дрожала, не спешила, не сомневалась. Так пишут не узор. Так пишут письмо. Письмо, которое прочтут не скоро — может, через сто лет, может, никогда, — и всё равно каждую букву выводят так, будто от неё зависит всё.
Мне объяснили — наполовину словами, наполовину жестами, — что узор тут не просто украшение. Он говорит. По рисунку можно прочесть, откуда ткань, какого рода женщина, по какому случаю её надевают — на свадьбу, на похороны, на рождение. Это карта. Карта памяти, вытканная воском и краской. Каждая линия что-то помнит и о чём-то рассказывает тому, кто умеет читать.
Хозяйка протянула мне чантинг. Засмеялась, показала: попробуй. Я взял этот игрушечный медный сосудик в свои руки — руки, которые двадцать лет держали отбойный молоток и тридцать лет крутят руль, — и попробовал провести линию. Капля воска сорвалась с носика и упала не туда. Жирная, кривая клякса посреди чистой ткани.
Женщина засмеялась — не обидно, тепло.
— Дорога тоже не всегда идёт туда, куда хочет рука, — сказала она. Кто-то рядом перевёл.
Я смотрел на свою кляксу и думал: вот именно. Вся моя жизнь — такая клякса. Я всё время вёл линию, куда хотела рука. Хотел быть хорошим отцом — а был в забое и в дороге. Хотел успеть — не успел. Хотел провести прямую, ровную, как у этой женщины, а воск всё капал не туда, и теперь поздно стирать.
А она вела свою линию дальше. Спокойно. Терпеливо. Каждая линия знала, куда идёт, — потому что рука не торопила её и не тащила силой. Рука её слушала. Как Баю слушал мотор. Как шахтёр слушает кровлю перед тем, как сделать шаг.
Может, в этом и весь секрет — и батика, и дороги, и всего остального. Не вести линию туда, куда хочешь. А слушать, куда она идёт сама, и идти за ней. Терпеливо. Не силой.
Я купил у неё кусок ткани — тот, что она дописывала при мне. Свернул, убрал в кофр, поглубже, к зелёной футболке. Пусть едет. Потом, на краю земли, развернёшь — и каждая линия будет помнить этот дворик, этот воск, эту женщину и мою кляксу.
XV. Тишина, в которой должен реветь мотор
Тулпар начал умирать в самом глупом месте — на пустой дороге между двумя городками, в стороне от всего.
Сначала это были провалы. Я даю газ — а он на долю секунды проваливается, будто захлебнулся, и тут же снова тянет. Раз. Потом ещё раз. Потом чаще. Так бывает, когда грязь в топливе или электрика чудит. Я ехал и слушал его, как врач слушает чужое сердце через стетоскоп, и внутри росло знакомое нехорошее чувство. Когда двадцать лет под землёй рядом с тобой работают механизмы, ты начинаешь слышать поломку раньше, чем она случится. Тело начинает.
Он дёрнулся сильнее. Лампочки на панели мигнули все разом — будто кто-то моргнул. Мотор поймал перебой, ещё, ещё — и заглох. Просто заглох, посреди дороги, на ходу. Я докатился на инерции до обочины, под чахлое дерево, и в наступившей тишине стало слышно цикад. Громко. Слишком громко. Так бывает только тогда, когда замолкает то, что должно реветь.
Я нажал стартер. Стартер крутил вхолостую — мотор схватывался на секунду и тут же гас. Ещё. Ещё. Запахло несгоревшим бензином. Я слез, снял шлем. Воротник прилип к шее. Солнце било в темя через дырявую крону. Вокруг — рисовые поля, пальмы, ни одной живой души, ни одной машины. Только зной, цикады и мотоцикл, который вчера был конём, а сегодня — четыреста килограммов мёртвого железа под чужим деревом.
Я провозился с ним два часа. Снял, что мог снять у дороги. Проверил предохранители, контакты, бензонасос. Электрика «плавала» — то есть, то нет. На немецком инжекторе это плохой знак: значит, виновата не одна железка, а что-то в системе, в мозгах, в проводке, в датчиках. Морская соль и тропическая влага, которые он вёз на себе из порта, делали своё дело — разъедали контакты, лезли туда, где их не должно быть. Море, которое его сюда привезло, его же и травило.
К вечеру меня подобрал грузовичок. Хозяин, поняв ситуацию, без слов кивнул на кузов — мол, закатывай. Вдвоём с его сыном мы взгромоздили Тулпара по доскам в кузов — те же доски, та же песня. Довёз до своего городка, до мастерской. Маленькой, под жестяным навесом, где пахло отработкой и горячим металлом, где на стене висели колёса от скутеров, а на полу спал кот.
Из ямы вылез механик. Молодой совсем — года двадцать четыре, не больше. Худой, в майке, измазанной по локоть, с быстрыми глазами и спокойным лицом. Звали Баю.
Он обошёл Тулпара кругом, как обходят незнакомое животное. Положил руку на бак, как клал я. Присвистнул на объём двигателя. Потом сел на корточки и стал слушать — я заводил, он слушал, кивал, прикладывал ладонь к разным местам, ловил вибрацию пальцами. Хороший механик слушает руками. Этот слушал.
Через полчаса он выпрямился, вытер ладони о майку и сказал то, чего я боялся. По-английски — простыми словами, но без жалости, как говорят правду.
— Я найду поломку. Может, два дня, может, три. Но чинить нечем. — Он развёл руками, показывая на стену со скутерными запчастями. — Это не Хонда. Это даже не большой мотоцикл. Это компьютер на колёсах. Таких деталей в Индонезии нет. Нигде. Ни на Яве, ни на Бали. Сингапур. Может, Австралия. Заказывать — недели. Дорого. Очень.
Я стоял в его мастерской, под жестяным навесом, на другом конце земли, и слушал, как двадцатичетырёхлетний парень спокойно объясняет мне, что мой конь, может быть, дальше не пойдёт.
Недели ожидания. Виза не резиновая. Деньги не резиновые. А если детали не подойдут, если дело глубже — то ящик. Контейнер. Отправить Тулпара домой, в Алматы, в трюме, как привезли. И самому — самолётом. И всё. Никакого края земли. Никакой Австралии. Никакой Новой Зеландии. Мальчишка, который читал Купера, доедет до яванской мастерской — и развернётся.
Баю смотрел на меня и видел, наверное, всё это на моём лице.
— Не спеши, дядя, — сказал он. И впервые улыбнулся. — Сначала надо найти, что болит. Потом думать.
В ту ночь я не спал. И вопрос, который ехал за мной от самого Танджунг-Приока, наконец встал посреди комнаты в полный рост: продолжать — и зачем? Ради чего человек в пятьдесят четыре будет неделями торчать в чужом городке, выпрашивать детали с другого континента, жечь деньги и визу — чтобы доехать до точки на карте, в которой его никто не ждёт?
XVI. Вентилятор
Это была плохая ночь. Из тех, что ставят человека на колени тихо, без свидетелей.
Комнату я снял рядом с мастерской — без окна, с одним вентилятором и одной розеткой у двери. Провод зарядки не доставал до койки, и я в темноте, на ощупь, воткнул телефон у самого пола, и красный огонёк горел внизу, как уголёк в забое. В телефоне было три процента и одно непрочитанное от Наташи: «Ну что там? Молчишь — значит, опять что-то сломал». Знает меня тридцать лет. Я не ответил. Не было слов.
Вентилятор тарахтел и гнал по комнате воздух, в котором не было ни капли прохлады. Простыня подо мной была влажной — не от пота, а от самого воздуха, тяжёлого, как мокрая вата. Комар зудел над ухом, я хлопал по темноте, промахивался, он зудел снова — с тем же безразличием, с каким зудела во мне мысль.
Один голос — упрямый, шахтёрский, тот, что двадцать лет вставал в четыре утра и шёл в забой, — говорил: ты что, развернёшься? Из-за сдохшей проводки? Ты половину глобуса прошёл. Чинись и едь. Не сметь раскисать.
Другой голос — тихий, новый, появившийся, кажется, только в последние годы, — говорил: а зачем? Кому нужна эта дорога? Митя растёт без тебя — всю жизнь рос без тебя, ты вечно был то под землёй, то в дороге. Наташа стареет одна, у кухонного стола, с картой на стене, по которой водит пальцем, гадая, где ты сейчас. Может, край земли — это не там, за океаном. Может, край земли — это твоя кухня в Алматы, где сидит женщина и ждёт, когда ты наконец перестанешь убегать.
Убегать. Вот слово, которое я гонял от себя весь этот год и которое сейчас, в темноте, под тарахтенье вентилятора, наконец встало в полный рост.
Потому что я давно не путешествую. Я бегу.
Я это знал. Знал на дорогах Африки, знал на трассах Америки. Просто пока едешь, пока руки заняты рулём, пока тело держит дорогу на одиннадцатый час, — на это знание нет времени. Оно нагоняет только вот так — в комнате без окна, на полу, у дохлого коня. Стоит остановиться — и оно тут как тут. Потому я и не останавливался. Потому и ехал, ехал, всё дальше, к самому краю — будто верил, что есть на земле такая точка, где можно убежать настолько далеко, что боль отстанет, выдохнется, не догонит.
Потому что был Денис. Мой младший. И его уже три года как нет.
Я редко произношу это даже про себя. Произнесёшь — и проваливаешься. Денис. Тот, кого я учил разводить костёр одной спичкой на ветру, складывая ладони лодочкой. Тот, кого вечно не было рядом, потому что отец вечно был в забое или в дороге. Я всё думал — успею. Вернусь из очередного круга и наверстаю. Поговорю. Побуду. Стану наконец тем отцом, каким не был.
Не успел.
И с тех пор я еду. От кухни, где на стене висит его фотография, на которую я не могу смотреть дольше секунды. От Наташиного молчания. От Митиного взрослого, всё понимающего взгляда. Еду на край земли, будто там, на краю, можно сдать эту ношу в камеру хранения и налегке вернуться домой.
Я встал, в темноте дошёл до двери, отлепил телефон. Набежало процентов восемь. Я открыл фотографию Дениса — ту самую. Долго смотрел. Дольше секунды. Впервые за долгое время — дольше секунды.
И тогда, в темноте, я заговорил вслух. Тихо, чтобы за стеной не услышали, как пожилой мужик в комнате без окна разговаривает сам с собой. Или не сам с собой.
— Сынок, — сказал я в потолок, в тарахтенье вентилятора. — Я, кажется, всё делаю не так. Я думал, что еду от тебя. А надо было — с тобой. Прости меня, Денис.
Вентилятор тарахтел. Комар зудел. Цикады стояли стеной за стеной. Никто не ответил — никто никогда не отвечает. Но какой-то обруч, годами стянутый на груди, чуть-чуть, на один миллиметр, ослаб.
И под утро я понял одну простую вещь.
Я не разверну Тулпара. Не потому, что упрямый — хотя упрямый. А потому, что развернуться сейчас, сдаться поломке, отправить коня в ящике и улететь домой — это снова бегство, только в обратную сторону. Бегство от стыда, как раньше — от горя. А я устал бегать. И туда, и обратно.
Я доеду до края земли. Но не для того, чтобы убежать от Дениса. А чтобы найти место, где смогу наконец отпустить — не память, память я понесу, память пусть остаётся, — а вину. Вот эту канистру я и хочу опустить где-нибудь там, на краю, в холодную воду, чтобы доехать домой налегке. Чтобы суметь смотреть на фотографию сына дольше секунды.
Тогда я ещё не знал, есть ли вообще на свете такое место. Но впервые за этот год я понял, что еду не от чего-то. Я еду — к чему-то.
Оставалась мелочь. Воскресить коня.
XVII. Канчиль
Баю нашёл поломку на второй день.
Он не торопился. Он вообще никуда не торопился — и в этом, как я потом понял, и был его метод. Он разложил Тулпара по частям аккуратно, каждый винт в свою плошку, прозвонил проводку метр за метром, нашёл места, где соль с моря прогрызла изоляцию и контакт «уходил». Нашёл сдохший датчик и захлёбывающийся бензонасос. И всё это разложил передо мной, как доктор раскладывает снимки.
— Вот тут болит. И тут. И тут немного. Деталей нет, я говорил. — Он вытер руки. — Но болезнь я понял. А раз понял — можно обмануть.
— Обмануть?
— Обмануть, — кивнул он серьёзно. И, присев на корточки рядом с разобранным мотором, рассказал мне сказку.
Про Канчиля. Это мышиный оленёк — крошечный зверёк, ростом с кошку, герой здешних сказок. В лесу, где все сильнее его — тигр, крокодил, слон, — Канчиль выживает не силой. Силы у него нет вовсе. Он выживает хитростью и терпением. Он не бьётся с крокодилом — он считает крокодилов, обманом строит из них мост и переходит реку по их спинам. Он не дерётся с тигром — он его перехитряет. Здесь, на островах, где сильный всегда мог прийти с моря и взять своё, маленький умный зверёк, который перехитряет больших, — это не просто сказка для детей. Это способ выжить, зашитый в саму культуру.
— Твой мотоцикл — слон, — сказал Баю. — Сильный, дорогой, из-за моря. Я — Канчиль. У меня нет твоих деталей. Но я найду, как пройти реку по чужим спинам.
И он нашёл. Бензонасос он заменил универсальным, от японского седана, подобрав давление вручную, на слух и на манометр, подгоняя час за часом. Проеденную соль выпаял, контакты восстановил, проводку перепустил в обход умершего датчика, обманув электронику так, чтобы она не замечала пропажи. Это была не та починка, которой учат в немецких сервисах. Это была починка Канчиля — не силой и не правильными деталями, а хитростью, терпением и руками, которые слушают.
— Навсегда не выдержит, — честно сказал он, затягивая последний хомут. — До Австралии дотянет. Может, дальше. Но в большом городе найди настоящий сервис. Это — чтобы доехать. Не чтобы забыть.
На третье утро Тулпар завёлся.
Не сразу — с третьей попытки, как всегда, со своим утренним недовольством. Но завёлся. Поймал ровный тёплый рокот, выровнялся, задышал. Я стоял в этой мастерской под жестяным навесом, слушал, как он работает, и у меня, пятидесятичетырёхлетнего мужика, шахтёра, защипало в глазах от звука заводящегося мотора.
И тогда я понял про себя и про всю эту дорогу что-то важное — понял через двадцатичетырёхлетнего парня и его сказку про оленёнка. Я ведь всю жизнь думал, что дорогу — и горе, и возраст, и вину — надо одолевать силой. Упрямством. Лезть на пласт лбом. А в шахте есть правило, которое я знал, но всё забывал: на пласт лбом не лезут. Пласт нельзя пересилить. Его нельзя взять. Его можно только перехитрить, обойти, переждать — терпением. Канчиль знал это про лес. Шахтёр знает это про породу. А я, дурак, всё пытался переехать своё горе на скорости, будто это можно — обогнать.
Нельзя обогнать. Можно только нести. Терпеливо. Как Баю нёс эту починку — час за часом, без злости, без надрыва. Не силой. Хитростью и терпением.
Я заплатил ему. Он взял ровно за работу — ни рупии сверх, хотя мог взять втрое, и я бы отдал. На прощание сунул мне в руку гайку — обычную, стальную, ничего не значащую.
— На память, дядя. От слона — Канчилю. — Он засмеялся. — Хати-хати.
Я примотал гайку стяжкой к рулю. Третьей. К зелёному перу и деревянной Гаруде. Птица, конь и гайка. Целая компания. Тулпарам нужна компания.
И поехал дальше. К вулканам.
