Глава 1. Индонезия: где земля рассыпана по воде — часть 2 (XVIII–XXXIV)
Индонезия: где земля рассыпана по воде. Часть 2 из 2 (подглавы XVIII–XXXIV).
Содержание главы
- XVIII. Джаму и чили
- XIX. Бромо до рассвета
- XX. Иджен
- XXI. Дорога в темноте
- XXII. Зелёное у моря
- XXIII. Бали без открытки
- XXIV. Баронг
- XXV. Те, кто строил море
- XXVI. Соль на ремнях
- XXVII. Ночной пасар
- XXVIII. Без слов
- XXIX. Флорес, где звонят колокола
- XXX. Паромы на восток
- XXXI. Пиниси
- XXXII. Тораджа
- XXXIII. Где кончается дорога
- XXXIV. Прощание с Индонезией
XVIII. Джаму и чили
После той мастерской, после Баю и Канчиля, после ночи с вентилятором мне нужно было что-то простое. Живое. И дорога, как всегда, дала — через рот.
Я остановился у придорожного варунга — крошечной забегаловки под навесом, где на двух газовых горелках женщина жарила рис, а пахло так, что я затормозил раньше, чем успел решить, голоден ли. Нази горенг — жареный рис с яйцом, луком, ещё чем-то, и рядом несколько шпажек сате на углях. Я ткнул пальцем во всё сразу.
Женщина поставила передо мной тарелку и маленькую плошку красного — самбал, местную перечную пасту. Я, дурак бывалый, навалил её от души. Первая ложка риса с самбалом — и во рту вспыхнуло. По-настоящему. Будто я лизнул раскалённый металл. Глаза заслезились, лоб мгновенно покрылся потом, я задышал ртом, как собака. Женщина смотрела на меня и беззвучно тряслась от смеха.
— Педас, — выговорил я единственное подходящее слово. Остро.
— Педас, педас! — радостно закивала она, довольная, что иностранец наконец понял главное местное слово.
И я ел дальше. Потому что вкусно было так, что бросить невозможно. Я собирал последнюю каплю обжигающего соуса рисом, хотя губы уже горели, запивал тёплой сладкой водой и снова ел. Есть здешнюю еду — это немного как ездить по здешним дорогам: больно, не по правилам, но оторваться нельзя.
А когда я уже отдувался, ко мне подошла другая женщина — с тележкой, уставленной бутылками с мутной жёлтой жидкостью. Джаму. Здешний травяной отвар, который тут пьют веками — для здоровья, для крови, для долгой жизни. Она налила мне стакан, не спрашивая, просто сунула в руку, с такой убеждённостью, что отказаться было нельзя. Жидкость была ярко-жёлтая от куркумы и горькая — так горькая, что я скривился, и теперь уже обе женщины смеялись надо мной в голос.
— Багус, — сказала она, тыча себя в грудь, показывая: полезно. Сильным будешь.
Я допил эту горечь до дна. Сильным так сильным. Сидел под навесом придорожной забегаловки, с горящими от чили губами и горьким джаму во рту, мокрый от острого пота, и две незнакомые женщины смеялись надо мной — по-доброму, как смеются над своим, неуклюжим, но славным. И мне было хорошо. Просто хорошо, без всякой философии. После всего, что было в той комнате без окна, дорога будто говорила: на, поешь. Обожгись чили. Поморщись от джаму. Живи дальше — телом, ртом, потом. Память памятью, а рис стынет.
Я оставил денег чуть больше, чем просили. Женщины замахали руками, заулыбались. «Терима касих», — сказал я. Спасибо. И поехал дальше — с горящими губами и, кажется, чуть менее тяжёлым сердцем.
XIX. Бромо до рассвета
К Бромо едут ночью, чтобы успеть к рассвету. Я выехал в три.
Чем выше я поднимался, тем холоднее становилось — и это после недель, когда я забыл, что такое холод. Воздух с каждой сотней метров делался тоньше, и Тулпар, починенный на честном слове Баю, чувствовал это: чуть кашлял на подъёмах, чуть терял в тяге, как человек, у которого одышка. Я гладил его по баку на остановках. Держись, конь. Нам ещё далеко.
А потом дорога кончилась, и началось море. Только не из воды — из песка. Огромная пепельная равнина в кальдере древнего вулкана, серая, ровная, инопланетная, и по ней в темноте, в свете фар, ползли такие же, как я, искатели рассвета. Колёса вязли в вулканическом песке, Тулпар шёл тяжело, юзом, и я вёл его, как ведут уставшую лошадь по болоту — мягко, не дёргая.
Пепел набивался везде. В швы куртки. В перчатки. Скрипел на зубах. К рассвету он лежал на приборной панели тонким серым слоем, и я провёл по нему пальцем — оставил полосу, как на пыльном подоконнике в заброшенном доме.
Я добрался до края, заглушил мотор. И стал ждать.
Холод был такой, что пальцы задеревенели. Я дышал в ладони. И в этой звенящей предрассветной тишине, на пепельном краю кратера, услышал землю. Бромо дышал. Из его жерла поднимался дым — ровно, не переставая, тяжёлый, серный, — и стоял в безветренном воздухе столбом. Земля под ногами была тёплой. Не остывшей за ночь — тёплой изнутри. Живой.
Вот чего у нас в степи нет и не будет. У нас земля — это твердь. Опора. То, на что можно встать и быть уверенным. А здесь земля не лежит под ногами. Она дышит. Спорит. Курит после бессонной ночи, как курит мужик на крыльце. И иногда — кричит. Кракатау, про который мне потом, на пароме, рассказывал старик, в восемьдесят третьем крикнул так, что услышали полмира, и небо над всей планетой потом год было другого цвета. «Здесь, — сказал тот старик, — даже острова не обещают оставаться на месте».
Солнце встало над морем облаков, и дым Бромо стал розовым. Люди вокруг защёлкали телефонами. А я стоял, грел руки о собственное дыхание и думал: вот земля, которая не притворяется вечной. Которая каждый день напоминает живущим на ней: ничто не стоит на месте, всё может в любой миг провалиться, выгореть, уйти под воду. И люди здесь живут с этим. Не сходят с ума. Сажают рис на склонах вулканов, строят дома в тени кратеров, рожают детей и улыбаются приезжему дядьке на дохлом мотоцикле. Потому что иначе нельзя. Потому что, если ждать, когда земля наконец станет надёжной, можно не начать жить вовсе.
Я тоже всё ждал надёжной земли. Чтобы сначала пережить, отгоревать, разобраться с собой — а потом уже жить. А земля, оказывается, никогда не бывает надёжной. И жить надо прямо на дышащем пепле. Другого пола нам не дадут.
Я завёл Тулпара — с третьей попытки — и поехал вниз, оставляя за собой две борозды в сером песке.
XX. Иджен
На Иджен я приехал из-за синего огня. Уехал — из-за людей.
Иджен — это вулкан с кислотным озером в кратере, бирюзовым, красивым, как открытка, и смертельным. А ночью из трещин в его склоне выходит горящий серный газ — призрачное синее пламя, за которым едут со всего света. Я тоже поехал. Поднялся в темноте к кратеру, увидел это синее свечение, текущее по чёрному камню, как пролитый призрак, — и да, это было красиво.
А потом я почувствовал запах. Сера. Она не пахнет — она царапает. Врезается в горло на первом же вдохе, и ты тут же жалеешь, что вдохнул. Глаза слезятся. Я натянул на лицо мокрый платок, как и все, и всё равно каждый вдох был как наждак.
И вот в этом газу, в этой кислотной красоте, мимо меня прошёл человек.
Носильщик серы. Их там много. Они спускаются в самый кратер, к жёлтым наростам застывшей серы у фумарол, в это самое ядовитое место, голыми руками наламывают глыбы, грузят в две корзины на коромысле — по семьдесят, по восемьдесят килограммов — и тащат наверх, через край кратера, и потом вниз, по тропе, три километра. За гроши. Каждый день. Их спины согнуты под коромыслом, плечи в жёлтой пыли, на плечах — кровавые мозоли от бамбука, в лёгких — то, чем дышать нельзя.
Я хотел пожаловаться. На сернистый газ, на дорогу, на возраст, на дохлый мотоцикл, на холод — на весь набор, который я таскал в себе как геройство. А потом увидел этого человека с корзинами — и замолчал. Усталость перестала быть геройством.
Я ведь сам шахтёр. Двадцать лет под землёй. Я знаю, что такое тело, которое работает там, где работать нельзя. Знаю про пыль в лёгких, про мокрые мозоли, про спину, которую к сорока пяти ты уже не разогнёшь до конца. И стоя там, в серном дыму Иджена, я смотрел на этих людей с коромыслами и видел не экзотику для туристов. Я видел свою бригаду. Тех, с кем спускался в клети в четыре утра. Просто здесь вместо угля — сера, вместо забоя — кратер, а небо над головой не пять сантиметров породы, а отравленный воздух.
Один из них остановился рядом перевести дух. Поставил корзины. Я протянул ему бутылку воды — свою, тёплую. Он посмотрел, кивнул, выпил половину, вернул. Мы не сказали друг другу ни слова — у нас и языка общего не было. Но мы поняли друг друга лучше, чем понимают многие говорящие на одном. Два человека, которые знают, что такое зарабатывать на жизнь телом, в местах, не предназначенных для человека.
Он взвалил корзины обратно и пошёл вверх, в синий дым. А я подумал: красота здесь не бесплатна. Никогда. За бирюзовым озером — яд. За синим огнём — чьи-то лёгкие. За каждой открыткой, которую турист увозит с собой, — согнутая спина того, кто на этой открытке не помещается. Так устроено везде. И на Иджене. И в моей шахте. И, наверное, в любой красоте вообще.
Я уехал с Иджена тихим. И впервые за всю поездку — почти без жалости к себе.
XXI. Дорога в темноте
В Индонезии я понял, почему здесь все говорят «хати-хати». Берегись. Я понял это не ушами. Я понял это телом — однажды ночью, на тёмной яванской дороге.
Ехать тут ночью — отдельное испытание, к которому ничто не готовит. На трассах между городами часто нет фонарей вообще. Совсем. Чёрная дорога, чёрные поля по сторонам, и только конус моего света выхватывает впереди несколько десятков метров асфальта. А в этом конусе в любую секунду может возникнуть что угодно. Мотоциклист без единого огня, едущий навстречу по твоей полосе. Велосипедист в тёмной одежде. Собака. Яма размером с таз. Грузовик, ползущий без задних фонарей, — чёрная стена, которую видишь, только когда фара наконец до неё дотянется.
В ту ночь я ехал после Иджена, уставший, в темноте, и поймал тот опасный убаюкивающий ритм, в который впадаешь на пустой ночной дороге: гул мотора, конус света, тёмная лента, плывущая под колесо. Полусон с открытыми глазами.
И вдруг из черноты, прямо в моём конусе света, выросла стена.
Грузовик. Стоял поперёк части полосы, без единого огня, — то ли сломался, то ли водитель прилёг поспать. Чёрный, огромный, в десятке метров. У меня не было времени думать. Тело само бросило мотоцикл влево, на встречку, мимо борта, — я успел увидеть ржавые заклёпки на кузове так близко, что мог бы коснуться, — и вылетел обратно на свою полосу уже за ним, с колотящимся сердцем, с холодным потом по всей спине, на ватных вдруг руках.
Я доехал до обочины и долго стоял, не в силах ехать дальше. Сердце колотилось в горле. Цикады орали. И в этой темноте, отходя от того, что меня едва не размазало по чужому кузову, я вдруг ясно, до конца, понял одну вещь.
Я хочу жить.
Это, может, звучит смешно — взрослый мужик понял, что хочет жить. Но я ведь весь этот год ехал, наполовину не разбирая, хочу я доехать или мне всё равно. Я гнал к краю земли, как гонят прочь, и где-то в глубине было это тёмное, тихое: а пусть. Не страшно. Не для кого особо беречься. И вот, на чёрной дороге, в десяти сантиметрах от смерти, всё это тёмное вдруг разом сдуло — и осталось простое, ясное, животное: я не хочу под этот грузовик. Я хочу домой. Хочу ещё посидеть с Наташей за кухонным столом. Хочу дождаться Митиных детей. Хочу доехать до своего края земли и вернуться — живым.
Оказывается, во мне всё-таки было, для кого беречься. Просто я под этим грузом перестал это чувствовать. А смерть, дохнувшая в лицо ржавым железом, мне это вернула.
Я постоял ещё, выровнял дыхание. И поехал дальше — медленно, осторожно, по-настоящему хати-хати. Не потому, что боялся. А потому, что теперь точно знал: меня ждут. И мне есть куда возвращаться. Это, оказывается, две очень разные езды — когда тебе всё равно и когда тебя ждут. Я и не замечал, на какой из них еду, пока чёрный грузовик не показал.
XXII. Зелёное у моря
Про Ньи Роро Кидул мне рассказали на южном берегу Явы. И я, дурак, сначала засмеялся.
Я заночевал в маленьком гестхаусе у самого океана — там, где Ява обрывается в Индийский океан, и дальше до Антарктиды нет ничего. Волны там не такие, как на туристических пляжах. Они приходят издалека, с разгона через всю океанскую пустоту, и бьют в берег тяжело, гулко, по-настоящему. Хозяин гестхауса, пожилой яванец, помогая мне закатить Тулпара под навес, между делом сказал:
— Купаться не ходи. И зелёное у моря не надевай.
— Почему зелёное?
Он посмотрел на меня — не как на дурака, а как на ребёнка, который ещё не знает простых вещей.
— Ньи Роро Кидул. Царица Южного моря. Зелёный — её цвет. Кто наденет зелёное у её воды — того она зовёт к себе. И он уходит в волны.
Я кивнул вежливо и про себя усмехнулся. Сказки. Царица моря, цвет, табу. У нас в степи свои такие — про духов, про места, куда нельзя, про то, что нельзя свистеть в доме. Я всю жизнь к этому относился как к красивой ерунде.
А у меня в кофре лежала зелёная футболка. Та самая, в которой я выезжал из дома.
Ночью я проснулся. Не знаю от чего. Океан бил в темноте так, что дрожало стекло в окне — медленные, тяжёлые удары, между которыми повисала тишина, и в этой тишине было слышно, как вода с шипением утаскивает гальку обратно, на глубину. Шшшш — назад. Шшшш — назад. Будто кто-то огромный дышал там, в темноте, и звал.
И я лежал, взрослый мужик, проехавший Иран, Бразилию и Аляску, и думал о зелёной футболке в кофре. И смех куда-то делся.
Не потому, что я поверил в царицу моря. А потому, что я вдруг понял, зачем людям эти сказки. Они живут на краю стихии, которая сильнее их в миллион раз. Океан, который может взять любого и не отдать. Вулкан, который дышит под ногами. И чтобы не сойти с ума от этой беспомощности, человек даёт стихии имя. Лицо. Цвет. Правила. Не наденешь зелёное — будешь в безопасности. Это иллюзия власти над тем, над чем власти нет. Но это та иллюзия, без которой нельзя жить рядом со смертью.
Я ведь тоже всю жизнь так делал. Считал. Дни в блокноте. Шаги до банкомата. Глотки воды. Зачем? Чтобы дать хаосу хоть какую-то форму. Чтобы казалось, будто я что-то контролирую. Считаешь — значит, держишь. Иллюзия. Но без неё — никак.
Утром я достал из кофра зелёную футболку. Подержал в руках. И не надел. Убрал поглубже. Не потому, что испугался царицы. А из уважения. К морю, к этой земле, к людям, которые тут живут, к их способу не сходить с ума. Иногда уважение к чужой сказке — это и есть форма ума.
Океан при свете дня был спокоен и сверкал. Будто и не дышал ночью, не звал. Я постоял на берегу, послушал. И поехал на восток, к паромам — туда, где Ява заканчивается и начинается череда островов.
XXIII. Бали без открытки
На Бали я ехал за чем-то духовным. А приехал в пробку.
Так бывает со всеми, кто едет на Бали за «настоящим Бали», начитавшись красивых слов. Юг острова — это сплошной поток: скутеры, такси, туристические автобусы, кафе с надписями на английском, виллы, серф-школы, толпы. Я полз в этом потоке под палящим солнцем, пот тёк по спине, и где-то рядом, по карте, был храм — но его не было видно за рекламой массажа и баннерами кофеен. И я уже начал злиться — проехал полмира, чтобы попасть в курортную давку.
А потом из боковой улочки вышла процессия.
Просто вышла, и весь поток послушно встал. Женщины в кружевных кебая, с высокими, в полметра, башнями из фруктов и цветов на головах — несли их прямо, не придерживая, идеально держа равновесие. Мужчины в саронгах и белых повязках. Дети. Гамелан — переносной, на плечах. И над всем этим — высокие, гнутые бамбуковые шесты, украшенные пальмовыми листьями и цветами, склонённые над дорогой, как удочки великанов. Пенджоры. Я попал на церемонию — на праздник, который тут отмечают как победу добра над злом, когда каждый дом ставит у дороги такой шест в честь предков и богов.
И вся улица вдруг изменила дыхание. Только что был сигналящий курортный хаос — а теперь стихло, расступилось, и сквозь него потекло что-то древнее, настоящее, не выставленное на продажу. Туристы поднимали телефоны, но процессия шла мимо них, не для них, насквозь, по своим делам — к храму, к предкам, к богам. И я понял: настоящее не стоит у дороги с вывеской. Настоящее тут есть, его много, оно повсюду — но оно не для туриста. Оно само по себе. Просто живёт. И если повезёт, ты случайно окажешься на его пути, как я сейчас, и оно протечёт сквозь тебя, ничего у тебя не прося.
Я съехал с юга в глубь острова, в горы, к рисовым террасам. И вот там Бали показал мне свою главную мудрость — не в храме, а на поле.
Рисовые террасы шли вниз по склону ступенями, и по ним тонкой плёнкой текла вода — от верхнего участка к нижнему, от соседа к соседу. Это субак — древняя система, которой здесь больше тысячи лет: не просто канавы для полива, а целый уклад, где вода, храмы, рис и люди связаны в одно. Где вся деревня сообща решает, кому, когда и сколько воды, и это решение освящено в храме, и нарушить его — всё равно что согрешить. Балийцы называют свою философию словами, которые я записал в блокнот: гармония между человеком, природой и тем, что выше. Землёй, водой и небом.
Я стоял на меже, смотрел, как вода спокойно идёт от участка к участку, и думал о доме. У нас в Казахстане, в степи, вода — это часто борьба. За воду спорят, воду делят, из-за воды враждуют. Вода — это то, чего мало и за что держишься. А здесь, на этом склоне, вода — это договор. Она идёт сверху вниз, ко всем по очереди, по правилам, которым тысяча лет, и никто не хватает больше, чем положено, потому что иначе не хватит соседу снизу, а сосед снизу — это тоже ты, только завтра.
Может, в этом и есть то духовное, за которым едут на Бали и не находят в кафе. Не в благовониях. Не в позах. А вот в этом: вода — это договор. Жизнь — это договор. С землёй, с соседом, с тем, что выше. И с теми, кого уже нет, но кому ты всё ещё должен.
В рисовой воде отражалось небо. И казалось, что эти поля выращивают не рис. Что они выращивают облака.
XXIV. Баронг
Перед отъездом с Бали я попал на представление с Баронгом и Рангдой. И сначала, по привычке, решил, что это танец для туристов.
Баронг — это добрый дух в обличье то ли льва, то ли собаки, то ли дракона: огромная мохнатая морда с выпученными глазами, которую несут два человека, как у нас носят костюм лошади на ярмарке. Морда смешная. Глаза вытаращены, челюсть клацает, он переваливается, дурачится, и зал смеётся. А потом из-за занавеса выходит Рангда — ведьма, злая сила, с космами, с длинными ногтями, с вывалившимся языком и клыками. И зал перестаёт смеяться.
Я смотрел, как они сходятся — добро и зло, мохнатый шут и космами увешанная ведьма, — и ждал, по нашей привычке, что добро сейчас победит. Что Баронг одолеет Рангду, и все облегчённо выдохнут, и можно расходиться. Так у нас в сказках: добро побеждает зло, занавес, конец.
А они не победили друг друга.
Они сошлись, поборолись, и разошлись — каждый при своём. Никто не пал, никто не торжествовал. Мне потом объяснили: так и задумано. Здесь добро и зло не уничтожают друг друга. Они держат равновесие. Свет и тьма не воюют до полной победы — они уравновешивают мир, и в этом равновесии он и стоит. Победи одно окончательно — и всё рухнет. Нужны оба.
Я сидел на жёсткой лавке, смотрел на эту парочку, которая не может и не должна друг друга добить, и думал о своём горе.
Я ведь все три года пытался победить. Одолеть. Разобраться с этой болью раз и навсегда, додавить её, чтобы наконец отпустило, чтобы занавес, чтобы конец. Уехать так далеко, чтобы она пала. А она не падает. И я не падаю. Мы, как Баронг с Рангдой, ходим по кругу, сходимся и расходимся, и ни один не может добить другого.
А что, если так и надо? Что, если с этим нельзя «разобраться» — можно только держать равновесие? Не победить горе и не дать ему победить себя. Носить его рядом, как Баронг носит на сцене свою Рангду — не уничтожая, не убегая, просто удерживая мир в равновесии. Может, зрелость — это вообще не про победы. Может, это про умение держать равновесие с тем, что не уходит.
На следующий день, уже в горах, по дороге к парому, я остановился у рисового поля. Женщина выпрямилась между рядами, положила ладонь на поясницу — тем самым движением, каким разгибается всякий, кто работает внаклонку, каким разгибался я в забое, — и посмотрела на меня. Долго, без улыбки, без вражды. Просто посмотрела.
Я проехал тысячу километров за эти дни. А она за день прошла по своему полю, может быть, сто метров — туда и обратно, рассаживая рис в воде, как сажали её мать, и бабка, и все женщины до неё. Здесь говорят, что у риса есть своя богиня — Деви Шри, и поле для неё не «сельское хозяйство», а храм, и женщина в воде — не работница, а жрица. Я смотрел на эту жрицу с натруженной поясницей и понимал: моя дорога — длинная. А её — глубокая. И ещё неизвестно, чья дальше уводит.
XXV. Те, кто строил море
В одном городе по пути к восточным паромам я зашёл в музей — переждать дневной зной — и неожиданно для себя задержался там до закрытия.
Я ведь, как всякий человек с суши, привык думать о государствах просто: земля, граница, столица, дороги. А этот музей рассказывал про другое. Про царства, которых давно нет, но без которых не понять, что такое Индонезия. Про Шривиджаю — морскую державу, что больше тысячи лет назад держала проливы между двумя океанами и богатела не с земли, а с воды, с торговли, с кораблей, идущих из Индии в Китай. Про Маджапахит — царство, чья власть растекалась по островам не дорогами, а морскими путями, и которое до сих пор вспоминают как первую мечту о едином архипелаге.
И до меня наконец дошло то, что эта страна твердила мне с первого парома. Есть народы, которые строят дороги — прокладывают их по тверди, от города к городу, и сила у них на земле, в крепостях, в стенах. А есть народы, которые строят море. У которых дорога — это вода, сила — это флот и проливы, а граница проходит не по горам, а по течениям. Маджапахит не «владел землёй». Он владел морем между землями. И когда смотришь на карту древнего влияния, понимаешь: сегодняшняя Индонезия — не случайная горсть островов, рассыпанная по воде. Это старая мечта, которую море то связывало в одно, то снова рвало на части.
А в соседнем зале висели портреты.
Принц Дипонегоро — яванец, поднявший восстание против голландцев почти двести лет назад. Я долго стоял перед его портретом. Ждал увидеть romantic гнев, пылающий взор героя с открытки. А увидел усталое упрямство. Лицо человека, который точно знает, что война кончится не так, как ему хочется, что силы неравны, что его, скорее всего, обманут и сломают, — и который всё равно не может больше молчать. Вот это упрямство я понял лучше всякого пафоса. Это не геройство. Это когда отступать уже нельзя, не потому что победишь, а потому что иначе перестанешь быть собой.
Рядом — женщина, Картини. Она не воевала. Она писала письма и открывала школы, добиваясь простого: чтобы девочка имела право учиться и думать. И музей не зря повесил её рядом с воинами — потому что свобода начинается не только с оружия. Иногда она начинается с права читать. С права думать самому.
Дальше — Чут Няк Дьен, женщина с севера, из Ачеха, которая после гибели мужа сама повела людей против колонизаторов. И Паттимура — герой с Молуккских островов, с тех самых Островов Пряностей, из-за которых через полмира шли корабли. Я смотрел на него и думал: для голландцев те острова были плантацией, цифрой в гроссбухе, мускатным орехом и гвоздикой. А для него это был дом. Просто дом. И за дом он встал — как встал бы любой.
Я обошёл эти портреты, мужчин и женщин, яванцев и не яванцев, воинов и учителей, и поймал общее. Все они в какой-то момент могли смолчать. Согнуться, переждать, сберечь себя. Это было бы разумно. Это было бы безопасно. А они не смолчали. Понесли своё — поражение, страх, потерю — и всё равно сделали шаг вперёд, зная, чем рискуют.
В углу зала, под отдельным стеклом, лежал крис — волнистый кинжал, фамильный клинок, который здесь чтут не как оружие, а как живую вещь, как часть рода. Лезвие извивалось, как застывшая волна. Будто металл когда-то был водой — тёк, жил, — а потом замер в чьём-то нелёгком сне, да так и остался.
Я вышел из музея на закат. Где-то протяжно тянул азан. И я подумал про того уставшего принца на портрете, про его упрямство — отступать нельзя, не потому что победишь. Десять дней назад, в комнате без окна, у дохлого коня, я тоже стоял перед своим маленьким выбором: смолчать, согнуться, отправить Тулпара в ящике, переждать, сберечь себя. Разумно. Безопасно. А я не смолчал. Понёс своё — и сделал шаг. Куда мне до Дипонегоро. Но упрямство, кажется, у нас одной породы.
XXVI. Соль на ремнях
После Бали открытка закончилась. И слава богу.
Восточнее Бали лежат Ломбок и Сумбава — острова, на которых глянец сходит с Индонезии, как краска с забора. Меньше кафе. Меньше английских вывесок. Меньше всего, что сделано для туриста. Зато больше ветра, пыли, солнца и простой, выгоревшей жизни. Дороги грубее, холмы суше, и над всем — ветер, который тащит с моря соль.
Соль стала оседать у меня на ремнях кофров белой коркой. Я проводил пальцем — и палец становился солёным. Куртка задубела. Шлем покрылся матовым налётом. Море здесь подходило к самой дороге, и его дыхание — солёное, водорослевое, с примесью жареной рыбы из придорожных лачуг — стояло в воздухе постоянно.
И мне это нравилось больше, чем глянцевый юг Бали. Не знаю почему. Может, потому, что я и сам человек скорее с Сумбавы, чем с Бали. Выгоревший, простой, грубоватый, без вывески. Здесь, среди сухих холмов и просоленного ветра, я чувствовал себя на месте — больше, чем среди вилл и серф-школ.
В одной деревне я остановился у воды передохнуть. Тут же набежали дети — босые, любопытные, без всякой опаски. Обступили Тулпара, трогали кофры, перо на руле, гайку, деревянную Гаруду. Тыкали пальцами, что-то спрашивали, хохотали. Один мальчишка показал на перо кетцаля и вопросительно посмотрел. «Птица, — сказал я. — С другого края земли». Он, конечно, не понял, но серьёзно кивнул, будто я сообщил что-то важное.
Старик, чинивший у дома сеть, поднял голову, оглядел меня и мотоцикл и просто кивнул — без удивления, без вопросов. Так кивают человеку, который проезжает мимо по своим делам, и дела эти — нормальные, понятные, дорожные. Здесь, на этих простых островах, путник на тяжёлом мотоцикле, видно, не диво. Дорога есть дорога. Едешь — значит, надо.
Я посидел у воды, послушал ветер, соскрёб ногтем соль с ремня. И поехал дальше на восток — к паромам, к лодкам, к островам, где дорога снова и снова будет упираться в воду. Соль на ремнях, ветер в лицо, выгоревшие холмы. Без открытки. По-настоящему.
XXVII. Ночной пасар
В одном порту на востоке, в ожидании очередного парома, я попал на ночной рынок. Пасар малам. И на час забыл, что устал, что промок, что ноет спина и дохнет на честном слове мотоцикл.
Ночной рынок в Индонезии — это маленькая вселенная, которая зажигается с темнотой. Под навесами и прямо под открытым небом — ряды лотков, и над каждым шипит керосиновая лампа под давлением, бросая резкий белый свет на лица, на еду, на дым. А дыма много: жарят, парят, коптят со всех сторон. Угли с рыбой — целые рыбины на решётках, шкворчат, лоснятся. Кукуруза на огне. Котлы с лапшой в облаке пара. Сладкое — горы непонятных мне ярких пирожных, в листьях, в кокосе, в сиропе. И поверх всего — запах, который ни с чем не спутаешь, как только раз услышишь: тяжёлый, сладко-гнилостный, пробивающий всё остальное. Дуриан. Король фруктов, который пахнет так, что его запрещают вносить в отели, и который местные обожают до самозабвения.
Я шёл сквозь этот шум, свет и дым, и меня обтекала толпа — целые семьи, парни, старики, дети, носящиеся между лотков. Никто никуда не спешил. Люди ели стоя, болтали, смеялись, торговались лениво, для удовольствия. Меня, чужого, белого, огромного, никто особо не разглядывал — приняли в поток, как принял когда-то поток скутеров в Джакарте.
Торговец сунул мне попробовать кусочек чего-то жареного на палочке — не для продажи, просто так, увидев приезжего. Я взял, кивнул, съел — горячее, острое, незнакомое и вкусное. Он засмеялся, довольный. Женщина за соседним лотком протянула ломтик того самого дуриана: давай, мол, не бойся. Я попробовал. На вкус он оказался куда лучше, чем на запах, — нежный, сливочный, странный. Они смотрели на моё лицо и хохотали, ожидая, видно, что меня перекосит. А меня не перекосило, и они, кажется, даже немного расстроились. Я развёл руками: извините, мол, публика, — двадцать лет шахтёрской столовой дурианом не возьмёшь. Поняли без перевода: хохот стал только громче.
Я взял себе тарелку лапши, сел на пластиковый табурет с краю и просто ел и смотрел. На этот живой, тёплый, гудящий, светящийся в темноте островок жизни. На людей, которым хорошо вот так, вечером, среди дыма и ламп, со своими, с едой, с детьми под ногами.
И мне было хорошо вместе с ними. Не как участнику — как свидетелю. Иногда этого достаточно: просто оказаться с краю чужой тёплой жизни, посидеть в её свете, поесть её еды и почувствовать, что ты, хоть и проездом, хоть и без языка, всё-таки на минуту — часть человеческого. Дорога ведь не только испытывает. Иногда она вот так, без повода, сажает тебя на табурет посреди ночного рынка и говорит: смотри, сколько жизни. Грейся.
XXVIII. Без слов
К этому времени я уже месяц с лишним жил в стране, языка которой не знал ни на слово.
Поначалу это пугало. Потом измучивало. А потом я вдруг понял, что научился без него обходиться — и что это меня чему-то учит.
Всю Индонезию я проговорил руками. Тыкал пальцем в еду на лотках. Изображал поломку, разводя руками над мотором. Стучал по запястью, спрашивая, когда паром. Показывал на пальцах цену, торгуясь. Читал не слова, а лица, тон, жесты, разворот плеч — и, оказывается, по ним понятно почти всё. Когда человек хочет помочь и когда хочет надуть. Когда смеётся над тобой по-доброму и когда зло. Когда «всё в порядке» и когда «беги отсюда». Язык, выходит, переносит куда меньше, чем мы думаем. Главное идёт помимо него.
Я вспоминал всех, с кем меня свела дорога. Грузчик на первом причале, что хлопнул по седлу и захохотал, — мы поняли друг друга без слов. Баю, рассказывавший про оленёнка наполовину жестами. Носильщик серы на Иджене, с которым мы просто разделили бутылку воды и поняли друг про друга всё — про тело, которое работает там, где нельзя, — не сказав ни единого слова. Старуха во флоресской церкви, кивнувшая мне как своему. Женщины у варунга, смеявшиеся над моим горящим ртом. Со всеми ними у меня не было ни одного общего слова. И со всеми вышло что-то настоящее.
И тогда я подумал о самом главном своём разговоре — о том, который веду каждую ночь в темноте, с тем, кого нет.
Ведь он тоже без слов. То есть слова я говорю, шепчу в потолок «прости, сынок», — но Денис не отвечает словами, никогда не ответит, и дело давно не в словах. То, что между нами теперь, — за пределами всякого языка. Любовь, вина, тоска, память — для этого нет слов ни на русском, ни на индонезийском, ни на каком. Это не говорится. Это только носится в себе и иногда показывается — вот так, жестом, взглядом в темноту, ладонью на холодном баке.
Может, в этом и есть последняя правда, которую вытряхнула из меня эта страна без общего языка. Что всё по-настоящему важное между людьми — и между живым и мёртвым — проходит помимо слов. Слова — это для дел, для цен, для расписаний паромов. А главное — милость, прощение, любовь, горе — идёт молча. Его не переведёшь. Его можно только передать из рук в руки, как воду на Иджене, как умение строить корабль, как взгляд той орангутанихи, прижимавшей детёныша.
Я месяц прожил без языка — и, кажется, впервые за три года расслышал то, что давно пытался сказать себе сам. Без слов. Молча. На том единственном языке, на котором об этом вообще можно.
XXIX. Флорес, где звонят колокола
На Флоресе я вдруг услышал колокола.
Это сбило меня с толку сильнее, чем что бы то ни было за всю Индонезию. Я уже привык: рассвет — это азан с минарета, протяжный, гортанный. На Бали — это запах благовоний и стук гамелана у храма. А тут, на вулканическом острове на дальнем востоке архипелага, над зелёными холмами плыл колокольный звон. Католический. Будто я не на краю Индонезии, а где-то в горной деревне совсем другого мира.
Флорес — остров католический. Сюда когда-то добрались португальцы со своими священниками, раньше голландцев, и оставили после себя не форты и не плантации, а веру. И вот стоит над морем белая церковь, а вокруг — пальмы, вулканы, и смуглые люди в воскресной одежде идут к мессе по красной вулканической пыли.
Я зашёл в одну такую церковь — переждать зной, по привычке путника прятаться от солнца под любой крышей. Внутри было прохладно, пахло воском и ладаном — почти как в наших церквях и одновременно совсем не так. У бокового алтаря стояла на коленях старуха. Маленькая, тёмная, в платке, она шептала, перебирая чётки, и смотрела вверх, на гипсовую Деву Марию, перед которой горели свечи.
И я стоял в дверях, смотрел на эту молящуюся старуху и думал об одной простой вещи, от которой по спине прошёл холодок узнавания.
Вот она, вся Индонезия, в одной моей дороге. На Яве на рассвете кричит муэдзин. На Бали женщины носят подношения богам в храмы, увитые цветами. Здесь, на Флоресе, старуха шепчет католической Деве. Разные имена. Разные крыши. Разные книги. А под крышами — одно и то же. Везде человек становится на колени и просит. О милости. О том, чтобы пронесло. О том, чтобы дети были живы и здоровы. О тех, кого уже нет.
Я не верующий. Меня не учили молиться, и я не умею. Но я ведь тоже — почти каждую ночь — говорю в темноту с тем, кого нет. Зову по имени. Прошу прощения. Чем это не молитва? И, глядя на эту старуху на коленях, на её шевелящиеся губы, я вдруг почувствовал не отчуждение, а родство. Мы с ней были заняты одним и тем же — разговаривали с теми, кого не видно, потому что иначе с этим грузом нельзя.
Снаружи снова ударил колокол. Старуха перекрестилась, тяжело поднялась с колен, кивнула мне как своему — приезжему, чужому, но всё равно зашедшему под ту же крышу, — и вышла на солнце. А я постоял ещё минуту в прохладе, под гипсовой Девой, среди чужих свечей, и впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким в своём ночном разговоре. Раз вся земля, на всех своих языках, под всеми крышами, занята тем же — значит, я не один такой. Значит, это нормально — говорить с теми, кого забрали. Так делают все. Просто называют по-разному.
Я вышел, завёл Тулпара. Где-то за холмом, у моря, ждал очередной паром — на остров драконов, на Комодо. Колокол всё звонил за спиной, и звон этот ехал со мной ещё долго, мешаясь с шумом мотора и запахом моря.
XXX. Паромы на восток
После Бали Индонезия сбросила маску открытки и стала собой — чередой островов, между которыми всё решает вода.
Здесь я перестал быть хозяином своего маршрута. На Яве я ехал куда хотел и когда хотел. А восточнее Бали мой Тулпар, мой сильный конь, попал в зависимость от расписания ржавых лодок. Дорога упиралась в воду — и ты ждал. Парома, прилива, погоды, настроения капитана. Билет на паром, размякший от пота, лежал у меня в нагрудном кармане, и я сверялся с ним, как с пропуском в следующую жизнь. Семнадцать тысяч островов, и между каждым — пролив, который надо переждать.
Сначала это бесило. Я привык, что дорога — это движение вперёд. А тут дорога постоянно превращалась в ожидание. Сидишь в порту на кофре, на жаре, смотришь, как грузят кур, мешки риса, скутеры, мотоциклы, и ждёшь. Час. Три. Полдня.
А на самих паромах Тулпар быстро выяснил свою вторую профессию. На первой же переправе, вернувшись из очереди за кофе, я обнаружил на нём двоих пацанов: сидели верхом, свесив ноги, и ели кукурузу, как на лавке. Сгонять я не стал — лавок на палубе не хватало, а конь у меня спокойный. К концу переправы на нём перебывала, по-моему, половина парома, и с каждым он сфотографировался — терпеливо, как пони в парке. За эти проливы мой конь побывал достопримечательностью чаще, чем Боробудур за месяц. Я не ревновал. Слава ему шла.
А потом я понял: в этом и есть Индонезия. Здесь нельзя просто ехать вперёд. Архипелаг не даёт. Он заставляет ждать, грузиться, торговаться, доверяться чужим лодкам и чужому слову. Острова, которые на карте выглядят как разбросанные осколки, на самом деле не разделены морем — они им соединены. Море здесь не преграда. Море здесь — самая древняя дорога. Тысячу лет назад, задолго до асфальта, именно по этой воде шли корабли империй, и власть тут была не на суше, не в крепостях и стенах, а на воде, в проливах, в портах. Есть страны, которые строят дороги. А есть страны, которые строят море.
На одном из паромов, ночном, медленном, я разговорился — насколько можно разговориться без общего языка — со стариком, который вёз на палубе клетку с петухом. Он показал мне старую газетную вырезку, мятую, замусоленную, которую, видно, носил с собой. На фотографии — ночное небо над морем и в нём светящаяся точка. По-английски в подписи стояло что-то про огни, которых не должно было быть. Старик ткнул пальцем в небо над нашим паромом, потом в фотографию, многозначительно поднял брови. В небе над нами мигал самолёт. Или не самолёт.
Я не стал спорить. В этой стране, где земля дышит, а море зовёт зелёным, даже сомнение пахнет солёным ветром и дизелем. Здесь верят во многое: в потерянные цивилизации под холмами, в древние пирамиды старше египетских, в огни над водой. И я подумал: может, людям просто мало настоящей древности. Им нужна ещё более древняя, ещё более таинственная — чтобы заполнить ту пустоту, которую обычная жизнь заполнить не может. Кому-то нужны инопланетяне. Кому-то — царица моря. А кому-то — дорога на край земли. Всё это, в сущности, об одном: о надежде, что над хаосом есть ещё какой-то уровень смысла. Что не всё — просто так.
На рассвете паром подошёл к острову, где, говорят, живут драконы.
Комодский варан лежал на песке так неподвижно, что был похож на корягу, на часть берега. Серый, древний, неподвижный. Я смотрел на него с безопасного расстояния и думал, что это просто камень в форме ящера. А потом он моргнул. Медленно, тяжёлым веком. И двинулся — лениво, уверенно, как двигается тот, кому некуда спешить, потому что он тут раньше всех и будет тут после всех.
И я понял простую вещь, глядя на этого зверя. Не всё древнее обязано быть камнем. Боробудур, Прамбанан — это древность застывшая, мёртвая, превращённая в монумент. А вот этот дракон на песке — древность живая. Она дышит, моргает, ходит. Так же и память. Можно сделать из неё монумент — холодный камень, на который смотришь раз в год и кладёшь цветы. А можно носить её живой — чтобы она дышала, моргала, ходила рядом. Чтобы сын был не фотографией на стене, на которую нельзя смотреть, а живой памятью, которую я везу с собой через эти острова. Которая дышит.
XXXI. Пиниси
На Сулавеси я попал, переправившись с островов на север, — и сошёл с парома в Макассаре, старом портовом городе, который пахнет рыбой, дизелем и деревом.
Деревом — потому что в Макассаре и южнее, на побережье, до сих пор строят корабли. Настоящие. Деревянные. Те самые пиниси — большие парусные суда с высокими носами, на которых здешние моряки, бугисы, веками ходили по всему архипелагу и дальше, до самой Австралии, торгуя, рыбача, перевозя. Корабли, которые здесь не покупают и не заказывают на верфи. Их строят руками, на берегу, под открытым небом.
Я свернул к воде, где, как мне сказали, их делают, — и остановился, забыв про всё.
На песке, прямо у кромки моря, стоял остов огромного корабля. Не на стапелях, не в эллинге — просто на берегу, подпёртый брёвнами, размером с дом. Вокруг него работали люди. Без чертежей. Я специально спросил — нет никаких чертежей. Мастер держит весь корабль в голове и в руках. Изгиб борта он проверяет глазом, доску подгоняет на слух — по звуку, с каким входит деревянный шкворень. Знание это не записано нигде. Оно передаётся от отца к сыну, из рук в руки, поколениями, — как у нас в забое старый проходчик без слов показывает молодому, где порода «дышит», а где можно бить.
Пахло свежим деревом, стружкой, смолой и морем. Стучали деревянные молотки — глухо, ритмично. Босой мальчишка лет десяти подносил отцу инструмент и смотрел, как тот работает, — и было видно, что он не просто помогает. Он учится. Впитывает. Через двадцать лет он будет так же держать целый корабль в голове и в руках и не сможет объяснить словами как — просто будет уметь.
Я стоял и думал: вот они, те самые, кто строит море. Не дорогу — море. Народ, у которого корабль важнее повозки, у которого знание живёт не в книгах, а в руках, и руки эти умеют то, чего я при всех своих тысячах километров не умею и не пойму до конца. Я всю жизнь думал, что главное — это куда ты едешь. А здесь главное — на чём, и кто это сделал, и чьи руки передали умение через сто лет.
Один из мастеров, заметив, что я давно стою, кивнул мне и сказал что-то короткое. Мне перевели: «Хорошее дерево слушает. Плохое — спорит». Я засмеялся. Хорошее дерево слушает. Хороший металл слушает. Хорошая кровля в шахте слушает. Хороший человек, наверное, тоже — слушает, куда идёт линия, и не тащит её силой. Я уже слышал это от мастерицы батика, от Баю, от собственного пласта. Видно, эту простую вещь здесь, на островах, знает каждый, кто работает руками.
Я оставил Тулпара дослушивать стук молотков и пошёл искать дорогу выше, в горы. Туда, где у людей, говорят, особые отношения со смертью. В Тораджу.
XXXII. Тораджа
С Флореса я мог бы повернуть прямиком к Австралии. Но на одном из паромов мне сказали про Тораджу — про нагорье на острове Сулавеси, где у людей особые отношения со смертью. И я свернул на север. Сделал крюк в несколько паромов и несколько дней — сам не зная зачем. Точнее, делая вид, что не знаю.
Тулпар к тому времени окончательно смирился с тем, что он тут не главный. Главным было расписание лодок. Я грузил его на палубу, ждал, выгружал, ехал, снова грузил. Конь, привыкший глотать сотни километров в день, терпеливо стоял в очередях на причалах, и я учился у него этому терпению.
Дорога в нагорье шла вверх, в горы, в зелень, в туман. И там я впервые увидел тонгконаны — дома тораджей.
Их ни с чем не спутаешь. Крыша у такого дома выгнута вверх двумя острыми концами, как лодка. Или как рога буйвола. Огромная, тяжёлая, она нависает над маленьким срубом, будто кто-то поставил корабль вверх дном на сваи и стал в нём жить. Мне объяснили: крыша не зря похожа на лодку. Предки тораджей пришли сюда по морю, давным-давно, и крыша помнит то море. Дом помнит дорогу, которой пришёл род. Люди забыли, а дом помнит.
Но поразило меня не это. Поразило, как здесь говорят о смерти.
У нас смерть прячут. Заворачивают в тишину, в неудобное молчание, в «давай не будем». Похоронили — и стараемся не тревожить, будто человека и не было, потому что вспоминать больно, а жить надо. У меня дома на стене висит фотография, на которую я три года не могу смотреть дольше секунды. Вот так мы обходимся со смертью. Запираем в ящик, который потом боимся открыть.
А здесь — нет. Здесь смерть не прячут. Здесь умерший ещё долго остаётся в доме, среди своих, как член семьи, который просто заснул и ждёт большого прощания. Здесь к предкам обращаются, их зовут по именам, с ними считаются, их не стыдятся и не боятся. Смерть тут не обрыв, не захлопнутая дверь, а долгая дорога, на которую человека провожают всем родом, не торопясь, иногда годами. И крыша-лодка над домом — она ведь для этого: чтобы было на чём проводить ушедшего дальше. Чтобы у мёртвого был корабль.
Молодой парень-проводник, который показывал мне деревню, говорил об этом просто, без всякого надрыва — так у нас говорят про сев или про сбор урожая. Для него умершие родственники не были страшной темой. Они были частью семьи. Дальней, тихой, но своей.
И я стоял посреди этого нагорья, у дома с крышей-кораблём, и чувствовал, как у меня что-то поворачивается внутри.
Я ведь три года всё делал наоборот. Я запер Дениса в ящик и убежал на другой конец земли, чтобы не открывать. Я думал, что любить мёртвого — это болеть им, и потому отворачивался, чтобы не болеть. А эти люди, в горах, на острове, до которого я добирался на ржавых паромах, знают то, чего не знаю я: мёртвого можно не запирать. Его можно оставить в доме. Можно говорить с ним по имени. Можно строить ему лодку и провожать дальше — медленно, с любовью, всем родом. Память не обязана быть закрытым ящиком, который ты боишься тронуть. Она может быть домом, в котором ушедшему оставлено его место.
Я не тораджа. Я не буду делать, как они. Но я понял, что хочу, чтобы у Дениса был дом, а не ящик. Чтобы я мог звать его по имени — как тот парень звал своих, спокойно, не проваливаясь. Чтобы фотография на стене была не раной, на которую нельзя смотреть, а местом сына в нашем доме.
И ещё я понял, зачем на самом деле свернул сюда. Не на дома посмотреть. Я приехал спросить у этих гор, как люди живут рядом со смертью и не ломаются. И горы, кажется, ответили. Не запирай. Оставь ему место. Построй лодку.
Я уезжал из Тораджи тихим — так же, как уезжал с Иджена. Но теперь это была другая тишина. Не та, которую я объезжал. Та, в которую я наконец заглянул.
XXXIII. Где кончается дорога
А потом архипелаг кончился. По-настоящему — там, на дальнем востоке, у самой Папуа, где острова рассыпаны по воде гуще всего и где дорога для мотоцикла теряет последний смысл.
Раджа-Ампат. «Четыре короля». Сотни островов, заросших джунглями, торчащих из бирюзовой воды круглыми зелёными шапками. Под водой — кораллы и рыба, каких, говорят, больше нет нигде на земле. А над водой — лодки. Только лодки. Здесь не ездят. Здесь плавают.
Я оставил Тулпара на причале захолустного порта — под навесом, под присмотром добродушного мужика за пару купюр — и дальше пошёл, как все, по воде. И вот тут, сидя на носу узкой моторной лодки, в мокром от брызг шлеме, который я зачем-то надел по привычке, я понял, что доехал.
Не до края земли. До края дороги.
Дальше дороги не было. Совсем. Мой сильный конь, мой тулпар, на котором я прошёл две Америки, Африку и пол-Индонезии, остался стоять на досках причала — бесполезный, тяжёлый, лишний. Здесь решало не железо. Здесь решала вода и тот, кто умеет по ней ходить. Я сидел в чужой лодке, которую вёл чужой человек, и впервые за всю поездку был не всадником. Был просто грузом. Пассажиром. Тем, кого везут.
И знаете — мне не было обидно.
Потому что я вдруг понял одну вещь, до которой не додумался бы ни на каком асфальте. Я всю дорогу верил, что доеду до края земли на коне. Что приеду, заглушу мотор и там, на последнем мысу, силой собственного руля сложу с себя свою ношу. Что это я сделаю — доеду, добьюсь, дожму. А оказалось, дорога заканчивается раньше, чем край. Наступает место, где конь больше не везёт, где ты слезаешь и дальше тебя несёт что-то другое — вода, чужая лодка, чужие руки. И, может, последний кусок пути к тому, чтобы отпустить, нельзя проехать. Его можно только пройти пешком. Или проплыть. Сложив с себя руль. Отдавшись течению и чужому веслу.
Лодка шла между зелёных шапок островов. Брызги летели в лицо, солёные, тёплые. Где-то впереди океан раскрывался в большую воду, а за ней лежал материк, отдельный от всех, выжженный, красный. Я смотрел вперёд из мокрого шлема и думал: вот, значит, как. Я думал, край земли — это куда доезжают. А край земли — это где слезают с коня.
К Тулпару я вернулся через два дня. Похлопал его по баку. «Соскучился, конь? Прости, тут без тебя. Тут вода». Он, конечно, промолчал. Но завёлся — с третьей попытки — как ни в чём не бывало. И мы поехали обратно, на запад, к большому порту, откуда нас обоих должны были переправить через последнюю воду — на тот самый красный материк.
XXXIV. Прощание с Индонезией
Я уезжал из Индонезии с последнего восточного парома, и Тулпар снова был привязан к ржавой палубе.
Та же картина, что в самом начале, на первом причале, — мотоцикл на досках, чёрная вода, грузчики, гудки. Только теперь я смотрел на это другими глазами. В начале я боялся уронить коня в воду. Теперь я знал: уронишь — поднимут. Восемь незнакомых рук набегут со всех сторон и поднимут, не спросив, кто ты и сколько заплатишь. Эта страна научила меня многому, но крепче всего — вот этому. Что человек человеку, поверх всех языков и границ, чаще всего просто плечо, на которое можно опереться, когда твой конь лёг.
Я оглядел Тулпара. На ботинках у меня — серый пепел Бромо, въевшийся в швы. На куртке — белая соляная корка восточных морей. На руле — целая компания: зелёное перо кетцаля из Гватемалы, тёмная деревянная Гаруда из Йокьякарты, стальная гайка от Баю. В кофре, завёрнутый в пакет, — кусок батика, который я купил у мастерицы в одной деревне: она вела по ткани горячим воском так медленно и сосредоточенно, будто писала письмо человеку, который родится через сто лет, и каждая линия знала, куда идёт. Я тогда попробовал сам провести воском линию — капля упала не туда. Мастерица засмеялась и сказала: «Дорога тоже не всегда идёт туда, куда хочет рука».
Она была права. Дорога не пошла туда, куда хотела моя рука. Я думал, что въеду в Индонезию хозяином маршрута, проеду её насквозь, как проезжают страну, — от точки до точки, по синей линии на карте. А вышло иначе. Вышло, что не я пересёк страну. Это страна пересекла меня. Прошла сквозь, как процессия сквозь курортную улицу, ничего не прося, оставив на мне свой пепел, свою соль, своих людей, свои сказки и одну простую науку.
Что земля под ногами не вечна — и жить надо всё равно, прямо на дышащем пепле.
Что красота не бесплатна — за ней всегда чья-то согнутая спина.
Что вода — это договор, а не борьба.
Что сильного одолевают не силой, а терпением, как маленький Канчиль одолевает слона.
И что память можно носить живой — не камнем, а драконом, который дышит.
Паром отвалил от причала. Берег с пальмами и ржавыми крышами пополз назад, в марево, и стал тонкой полоской, а потом исчез. Впереди лежала большая вода, а за ней — выжженный континент, лежащий сам по себе, отдельно от всех, о котором те, кто там был, говорили мне с уважительной опаской: там расстояние сильнее человека.
Я стоял на корме, держался за тёплый, гудящий от мотора бак своего коня, и впервые за этот год мне не было одиноко. Со мной была компания на руле. Был кусок батика в кофре. Была живая память, которая дышала. И где-то далеко-далеко, на кухне в Алматы, женщина водила пальцем по карте на стене, гадая, где я.
А я был здесь. Между двумя водами. Живой. И — впервые за долгое время — не убегающий.
Я ещё не знал, что Австралия не станет ни смеяться, ни плакать вместе со мной. Что она просто положит меня на горячую красную землю возле остывающего коня и задаст без слов тот же вопрос, что задавал мне вентилятор в комнате без окна: ну что, Вождь? Зачем ты здесь?
Но к этому вопросу я теперь ехал не с пустыми руками.
Я знал ответ. Или думал, что знаю. А дорога — дорога всегда проверяет, так ли это.
Конец первой части. Продолжение — «Австралия. Где расстояние сильнее человека».
Pingback: Глава 1. Индонезия: где земля рассыпана по воде — часть 1 (I–XVII) — Байкер Петрухин