Глава 3. Новая Зеландия: две запятые на краю карты — часть 2 (XVI–XXX)
Новая Зеландия: две запятые на краю карты. Часть 2 из 2 (подглавы XVI–XXX).
Содержание главы
XVI. Поднятый берег
Дорога на юг из Кайкоуры зажата между горой и океаном — и на этой дороге мне рассказали историю про ночь, когда берег стал выше.
Сначала я увидел тюленей. Лежбище прямо у трассы: бурые туши вповалку на прибрежных камнях, рёв, возня, запах — густой, зверский, бьющий сквозь визор. Котики грелись, чесались, орали друг на друга — обычная портовая жизнь. Необычными были камни под ними: белёсые, свежие, будто отмытые, — широкие каменные платформы, по которым тянулись полосы высохших водорослей.
На смотровой площадке пожилой местный, гулявший с собакой, объяснил мне, что это за камни. Несколько лет назад — он показал рукой на горы — здесь ночью тряхнуло. Сильно, из самых сильных на памяти страны. И к утру море отступило: не ушло — это дно поднялось. Местами на высоту человека и выше. Рифы, где всю жизнь ныряли за моллюсками, оказались на воздухе — с ламинарией, с морскими ушками, со всей своей подводной жизнью, задыхающейся на солнце. Народ, сказал он, в первые дни таскал моллюсков вёдрами обратно в воду — спасали, кого могли. А гора в ту же ночь съехала на дорогу и на железку — и берег отрезало: год с лишним страна пробивала эту трассу заново, галерея за галереей, тоннель за тоннелем.
— Вон, гляди, — он показал на белёсые платформы с тюленями. — Это всё было дно. Теперь — берег. За одну ночь.
Я ехал потом по этой новой дороге — мимо свежих скальных срезов, сквозь галереи, построенные взамен съехавших склонов, — и смотрел на белые платформы слева. Земля здесь не просто дышит, как в Роторуа. Она ворочается. Повернулась во сне — и берег стал выше, и карту пришлось рисовать заново, в буквальном смысле. Я думал, что видел всё про живую землю: пепел Мерапи, кипяток Роторуа, озеро-жерло. А тут — самое простое и самое сильное: было дно, стал берег. За ночь.
И люди — опять люди. Как в Дарвине, который стирали дважды. Отгоревали, спасли моллюсков, год долбили скалу — и поехали дальше по новой дороге вдоль нового берега. А тюлени, сказал мне старик на прощание, заселили поднятые платформы за первую же неделю. Первые новосёлы новой земли. Жизнь заливает любую воронку — я это уже записывал у озера-жерла. Здесь она это проделала при свидетелях.
XVII. Кеа
Через Альпы я пошёл перевалом — и на его высшей точке меня обчистила самая обаятельная банда этой дороги.
Дорога к перевалу — отдельная песня: из жёлтых сухих равнин она лезет в горы, в буковый лес, где каждый ствол одет мхом в палец толщиной, мимо водопадов, висящих по стенам белыми нитями, по виадуку, переброшенному через живую осыпь. Наверху — холод, рваный туман и знак у парковки: «Пожалуйста, не кормите кеа». Я ещё усмехнулся: кого?
Ответ прилетел через минуту — с криком «кеее-а», из которого птица и получила имя. На кофр Тулпара, без приглашения и без стеснения, опустился попугай. Крупный, с ворону и больше, оливково-зелёный, неброский — пока не расправил крылья: изнанка их вспыхнула оранжево-алым, как подкладка у скромного пальто. Он прошёлся по кофру походкой боцмана, принимающего судно, наклонил голову и посмотрел на меня глазом, в котором не было ни грамма птичьей глупости. Одна работа мысли.
А потом начался осмотр матчасти. Клюв — серый крюк, которым можно вскрывать консервы, — попробовал резинку грипсы: тянется. Колпачок ниппеля: крутится?! Я согнал его — он отлетел на метр, сел и стал ждать, когда я зазеваюсь, а с фланга тем временем зашёл второй. Меня уже грабили птицы на этой дороге — кукабарра брала нахальным налётом, — но эти работали иначе: бригадой, с разведкой, по чертежу. У соседней машины, заметил я, дворники стояли голые — резинки уже ушли в клювах. Хозяин, вернувшийся с тропы, оглядел потерю философски: «Налог на перевал».
Мне объяснили про них главное: кеа — единственный в мире горный попугай. Все его родичи греются в тропиках, а этот выбрал снег, туман и камень — и гора, не сумев дать ему тепла, выдала взамен мозги. Учёные, говорят, ставят ему задачки, которые не всякой обезьяне по клюву, и кеа решает их — с блеском и с явным удовольствием от процесса. В горах еды мало, зато полно людей с интересными вещами: вот он и переквалифицировался в исследователя чужого имущества.
Мой персональный ревизор тем временем добрался до ветоши, заткнутой у меня под резинку багажа, вытянул её, как фокусник платок, и взлетел с добычей, полыхнув оранжевым. Я не стал гнаться. Ветоши не жалко, а вора, который перед кражей изучает устройство, я готов уважать. Инструментальную тряпку взял — значит, в железе понимает. Свой.
XVIII. Зелёный камень
Западный берег встретил меня по своему обычаю — дождём. Здесь, мне сказали, льёт два дня из трёх: горы ловят всё, что несёт океан, и выжимают на эту узкую полосу леса между хребтом и водой. Лес стоит мокрый насквозь, мхи с папоротниками лезут на всё живое и неживое, а слева, за деревьями, бьёт в берег серый прибой. Тасманово море. Моё последнее море обошло острова кругом и встретило меня с другой стороны — будто проверяло, я ли это.
В городке на этом берегу я зашёл в мастерскую, где режут зелёный камень. Поунаму — здешний нефрит, камень рек Западного берега: реки сами выносят его из гор, обкатывают и выкладывают на отмели — находи, если дано. Для маори он веками был дороже золота: из него делали оружие, инструмент и то, что носят на груди, — и передавали из поколения в поколение, потому что камень, говорят, копит в себе всех, кто его носил.
В мастерской пахло мокрым камнем и стояла водяная взвесь: резчик работал бормашиной под струёй воды, и зелёная мука стекала с его пальцев. В лотках лежали камни всех зелёных на свете — от травяного до тёмного, болотного, с белыми прожилками, как снег на хребте. Мастер — пожилой, с руками в старых шрамах от абразива — выключил машину и выслушал, что мне нужно подарок.
— Кому? — спросил он первым делом. И пояснил: — Поунаму себе не берут. Его дарят. Так положено. Камень сам выбирает, к кому идти, — наше дело не мешать.
— Жене, — сказал я. — Она ждёт меня почти год. Водит пальцем по карте.
Он кивнул, порылся в лотке и выложил передо мной подвеску — тугую зелёную спираль, свёрнутую, как улитка.
— Кору. Молодой лист папоротника — он таким рождается, свёрнутым, а потом разворачивается к свету. Новое начало. Для той, что ждёт, — самое то.
Был там и другой знак — стилизованный рыболовный крючок: его, объяснил мастер, дарят на добрую дорогу через воду. Я усмехнулся: воды у меня впереди больше нет, отплавался. «Тогда точно кору», — сказал мастер и завернул спираль в мягкое.
Теперь в кофре, в самой середине вещей, едут два камня для одной женщины. Опал из подземного города — в нём спит огонь: это за всё, что она выдержала. И зелёная спираль с дождливого берега — свёрнутый лист, которому пора разворачиваться: это за всё, что у нас ещё будет. Прошлое и будущее, камень к камню. Настоящее я привезу сам.
XIX. Лёд, который уходит
К леднику я шёл пешком — по серой каменной долине, вдоль молочной от каменной муки реки, грохотавшей слева. И всю дорогу меня вели таблички.
Они стояли вдоль тропы, простые, на столбиках: год — и стрелка. «В этом году лёд стоял здесь». Я проходил табличку за табличкой, а льда всё не было — только серые морены, валуны да холодный ветер навстречу, дыхание погреба, каким тянет из ледниковой долины. Лёд обнаружился высоко впереди: голубовато-белый язык, зажатый в скалах, в изломах и трещинах, — красивый, мощный и очень далёкий от тех табличек, у которых он стоял на памяти живущих. Дед, рассказал мне человек на тропе, водил его отца гулять по льду там, где мы сейчас стояли на голых камнях. Три поколения — и километры отступления. На сам лёд нынче возят вертолётом — они и стрекотали над долиной, — но я остался внизу. Мне хватило табличек.
Самое странное в этом леднике — его соседство. Он сползает почти к дождевому лесу: внизу папоротники, мхи, зелень в человеческий рост, — а над ними, в получасе ходьбы, лёд. Тропики и погреб через забор. Таких мест на земле — наперечёт, и это, похоже, доживает своё соседство на наших глазах.
Я сидел на валуне, смотрел на далёкий голубой язык и складывал в голове то, что накопила дорога. На западе Австралии я понял про застывшую волну: горе твердеет, и под гребнем можно жить. Здесь передо мной было обратное — застывшее уходило. Ледник — не память горы, как я было подумал красиво. Ледник — её запас времени, накопленный за тысячи зим. И он тает — быстрее, чем копится. Таблички вдоль тропы — как зарубки на дверном косяке, которыми меряют рост ребёнка, только рост здесь — наоборот.
Мне это было уже знакомо — по тёплой воде. Риф белеет, ледник отступает: самое великое, самое древнее, что есть у этой планеты по краям, оказалось и самым хрупким. И глагол дорога мне на это выдала давно, ещё в Тасмании: успевать. К дереву — щёткой у тропы. К дьяволу — питомником. К живым — словами, пока живы. Ко льду я успел: увидел его своими глазами, синего, настоящего. Мои внуки, если соберутся, пойдут по этой тропе дольше меня. Пусть хоть таблички им расскажут, какого роста был этот ребёнок.
Вниз я спускался в дожде — Западный берег брал своё. За ближним перевалом лежали озёра юга и дорога к фьордам. До края оставалась одна страница карты.
XX. Дорога к воде
К фьордам ведёт одна дорога — тупиковая. Она входит в горы, идёт до самой воды и там кончается: дальше только отвесные стены и океан. Тупик, к которому едут со всего света, — потому что дорога эта, говорят, из красивейших на земле, и потому что в конце её стоит то, ради чего стоит заехать в тупик.
Я ночевал у длинного озера в горах, а утром вышел рано — по холодку, по пустой ещё дороге. И она началась. Сперва — жёлтые луга в оправе синих хребтов, тишина, туман, стелющийся по траве. Потом долина сузилась, стены поднялись, сошлись — и дорога пошла по дну каменного коридора, вдоль ледяной прозрачной реки. Стены росли, свет мерк, я задирал голову под шлемом, чтобы разглядеть кромку скал где-то в небе. А потом коридор упёрся в гору — глухо, тупиком, — и я решил было, что приехал. Но в горе́ чернел тоннель: грубый, мокрый, необлицованный, прорубленный прямо в скале, уходящий вниз, в темноту, с той стороны.
Я вошёл в него — и старая шахтёрская память обняла меня, как родного. Капель с потолка, фары выхватывают мокрый камень, уклон под колёсами, холод из глубины горы. Я ехал сквозь гору, в темноте, медленно, и это было последнее подземелье моей дороги — короткое, но всерьёз. Посреди тоннеля я, каюсь, приоткрыл газ — послушать, как шестицилиндровый рык мечется между мокрых стен. Гора стерпела. Эхо вышло — закачаешься. А в конце, как положено, забрезжил свет — и я выкатился из горы на ту сторону хребта, в другой мир.
Дорога нырнула серпантином вниз, к воде. И тут пошёл дождь.
Я не стал прятаться — наоборот, обрадовался, и скоро понял почему. Дождь здесь оживляет камень. По отвесным стенам, обступившим дорогу, в дождь просыпаются водопады — сотни: вода срывается с невидимой кромки и летит вниз белыми нитями, дымясь, рассыпаясь в пыль, не долетев. Стены плакали водой со всех сторон разом. Я спускался этим серпантином — мокрый, продрогший, счастливый той особой дорожной радостью, которую знаю только на трудной красивой дороге, — и понимал, что дорога к краю нарочно ведёт меня через воду и камень, через последнее подземелье и через плачущие стены, как через ворота. Готовит.
Внизу блеснула чёрная вода залива. Дорога кончилась. Тупик. Дальше — только пешком, к воде, и по воде.
XXI. Отвесная вода
Фьорд открылся сразу за концом дороги — и я, повидавший за две книги немало большого, стоял и молчал.
Из чёрной воды отвесно, без всякого берега, поднимались стены — на километры вверх, прямо в низкие тучи, так что вершин было не видать: они уходили в облако, и облако лежало на плечах гор, как дым. По этим стенам, сверху донизу, в сегодняшнем дожде летели водопады — белые на чёрном, дымящиеся, бесчисленные. А над всем стоял один, главный, — вода срывалась с такой высоты, что до низа долетала уже туманом, оседавшим на лицо солёной моросью за сотню метров. Тихо было так, что слышался каждый водопад отдельно. Пахло мокрым камнем, холодной водой и морем — фьорд открывался в открытый океан, и оттуда тянуло солью и простором.
Я вышел на воду — маленьким корабликом, каких тут возят к устью и обратно. Кораблик скользил под стенами, задирая нам головы, подходил под водопады так близко, что палубу обдавало ледяной пылью, — и делался под этими стенами щепкой, соринкой. Я стоял на носу, мокрый, и чувствовал знакомое, много раз испытанное за дорогу: свой настоящий размер. Крохотный. На один вдох. Рядом с этими стенами, с этой чёрной глубиной, с этим падающим с неба океаном — соринка на воде. И, как всегда в такие минуты — у Улуру, под звёздами Налларбора, в ущельях Кимберли, — это было не страшно, а спокойно. Я уже сжился с этим чувством, как с пассажиром: понимать, что ты мал, и не пугаться.
Мне рассказали, что маори приходили сюда веками — за камнем, за рыбой; что у фьорда есть имя старше английского, и связано оно с историей о том, как эти долины вырубил великан-ваятель, обтёсывая землю своим теслом, и этот, последний, лучший, вырубил так совершенно, что оставил себе. Я смотрел на отвесные стены, обтёсанные начисто, на воду без единого берега — и думал, что великан с теслом и ледник, о котором мне толковали учёные, говорят, в сущности, одно: что-то огромное, терпеливое и древнее прошло здесь и вырезало эту красоту из простого камня. Медленно. Тысячи лет. Не бывает большой красоты без большого терпения — я это, кажется, знал уже и про камень, и про горе.
На обратном пути к устью кораблик развернулся, и в разрыв между стен я увидел его — открытый океан. Серый, огромный, уходящий на юг, за край. Совсем близко. Я стоял и смотрел туда, где кончается всё, и понимал: осталось немного. Один рывок по земле — на самый низ карты. К последней воде, у которой мне назначено дело.
XXII. Самый юг
От фьордов я повернул на юг — в последний раз. Дальше карты на юг было уже некуда: подо мной кончался остров, а за островом кончалась суша вообще.
Юг встретил меня иным, чем открыточные Альпы. Здесь было суровее, проще, честнее. Ветер с океана дул ровно и сильно, пригибая к земле редкие деревья, — они росли тут все в одну сторону, накренённые, причёсанные годами этого ветра, как отглаженные ладонью. Небо шло низко, быстро, серыми лоскутами. Холмы — рыжие, жёсткие, овечьи. Пахло холодным морем и мокрой землёй. Это была не парадная красота, а рабочая окраина мира — и мне, как всегда, окраина легла на сердце вернее всякого фасада. Мельбурн милее Сиднея, Фримантл милее Перта, Сумбава милее Бали. Юг этого острова был из моих мест.
Я доехал до самого нижнего города страны. Порт на краю света: рыбацкие траулеры у причалов, склады, краны, крепкий обветренный народ, запах рыбы и солярки. Не туристический, не нарядный — работающий. Тут кончается государственное шоссе, и у его конца стоит знаменитый жёлтый столб с указателями: сколько километров и в какую сторону до разных концов земли. Люди фотографировались у него, крутясь, ища на табличках свой дом. Я тоже поискал. Своего — далёкого, степного, за половиной планеты — на столбе, конечно, не было. Но одна стрелка была та, что нужно: на юг, в океан, — и под ней стояло имя ледяного материка, за которым нет уже ничего.
За этим портом начинались последние километры — по продутой ветром равнине, к обрыву, о котором мне сказали: это и есть самая южная точка. Дальше материковой суши в этой части света нет. Я стоял у жёлтого столба, застёгивался, готовясь к последнему броску, — и ловил себя на том, что медлю. Не от усталости. От важности. Как медлят перед дверью, за которой ждёт то, к чему шёл очень долго.
Ветер рвал полы куртки. Тулпар тикал, остывая, — вёл свой послеобеденный разговор, спокойный, домашний, ничего не знающий о том, что через час у нас с ним дело всей дороги. Я застегнул шлем, поднял его на ноги.
— Ну, конь, — сказал я. — Осталось доехать. Постоишь со мной. Я обещал.
И мы поехали — на юг, к последней воде.
XXIII. Последняя вода
Дорога к самой южной точке кончилась, как все главные дороги этой книги, — грунтовкой, а потом и вовсе тропой через овечий выгон. Я оставил Тулпара у изгороди, где кончалась колея, и последние метры прошёл пешком. Так и надо. Я это понял ещё на востоке Индонезии: самый последний кусок пути нельзя проехать. Его можно только пройти — сойдя с седла, сложив с себя руль.
И вот он — край.
Земля обрывалась вниз жёлтыми травяными склонами, а под ними лежал океан. Южный океан — серый, тяжёлый, наваливающийся на скалы длинной волной, пришедшей с самого низа планеты. За ним не было больше ничего — только вода, и лёд, и край света. Ветер здесь дул с такой силой, ровно и бесконечно, что стоять приходилось враспор, наклонясь ему навстречу, а слова, если сказать вслух, срывало с губ и уносило прежде, чем услышишь сам. Пахло солью, холодом, простором. Кричали чайки, и крик их тоже рвало ветром.
Я дошёл до края и стал. Дальше некуда. Вот он — тот край земли, к которому я ехал через три моря, две книги и три года. Не выдумка. Не мираж Лассетера. Настоящий, ветреный, холодный край, где земля кончается и начинается вода, за которой ничего.
Я снял шлем. Ветер ударил в лицо, растрепал седые волосы. Я достал из-под куртки блокнот — потолстевший, обтёрханный за два континента, полный расписаний, чужих слов, счёта дней и писем, которые я писал сыну от самого дома Картини. Прижал его к груди, чтобы не вырвал ветер. И стоял, глядя на серую воду, и в первый раз за всю дорогу не знал, с чего начать.
А потом начал. Вслух — хотя ветер уносил слова, и никто, кроме меня да этой воды, их не слышал. Может, так и надо было: чтобы услышала вода.
Я говорил с Денисом.
Я сказал ему всё, что вёз. Что виноват — да, виноват; что был под землёй, в забое, в те самые годы, когда он рос наверху, на свету, и что видел его урывками, усталый, чёрный, и не наговорился с ним, не наигрался, не успел. Что кормил семью единственным, чем умел, — и заплатил за это единственным, что у меня было, временем с ним; и что очень долго путал эту цену с виной. Что три года видел его всюду — в толпе, со спины, в каждом парне на мотоцикле; что бегал от тишины по трём континентам, потому что в тишине он вставал рядом. Что городил забор между собой и этой бедой — три года городил, столбил, латал, — а она просачивалась, потому что они всегда просачиваются.
А потом я сказал ему то, ради чего, оказывается, и была вся дорога.
Я сказал: прости. Не в потолок — сюда, в живую воду, на краю земли, куда я довёз это слово через полмира. Прости, сынок. Одно слово, шесть букв, а дороги к ним было — три года и три моря. Целая страна двести лет шла к своему «прости» — и дошла; и я дошёл. Вот он я. Донёс.
А потом я замолчал. Слов больше не осталось — всё вышло, всё унёс ветер.
Я нагнулся и поднял с земли камень. Обычный, серый, с ладонь — таких под ногами было полно. Подержал в кулаке: тяжёлый, холодный, настоящий. Столько я всего вёз в этом кулаке через полмира, что и пальцы не разжимались. А потом разжал — над самым обрывом. Камень пошёл вниз, к воде, долго; как он вошёл, я не услышал — ветер съел звук. Но я знал: вошёл. Принято.
Память — при мне. Всю увезу, до капли, она моя. А это — вон. В воду, которая всё уносит на юг, за край.
Я стоял на краю, с непокрытой головой, на ветру, без брони — как стоял когда-то перед Улуру, только теперь по-настоящему, до конца. И плакал, не стыдясь, потому что слёзы всё равно уносило ветром, мешая их с солёной моросью океана, и было не разобрать, где что, да и не нужно было разбирать.
Гора даёт, гора забирает. Море принимает. Я отдал ему то, что нёс. И стало — легче. Не пусто. Легче.
XXIV. Что осталось
Сколько я простоял на том краю, не знаю. Ветер выдул из меня всё — и слёзы, и слова, и что-то ещё, чему нет названия, что я вёз три года под рёбрами и что наконец вышло вон, в холодную воду, на юг, за край.
А потом я сделал последнее. Достал из блокнота ручку, придерживая страницы на ветру, и написал сыну последнее письмо — короткое. Пересказывать его не буду; это уже только наше. Скажу лишь, что кончалось оно не «прости» — прости я уже сказал воде, — а другим словом, которого я не говорил ему вслух непозволительно давно. Написал, перечитал, подержал страницу на ветру. Вырывать и бросать в воду не стал — пусть едет со мной, в блокноте, к остальным. Вину я оставил здесь. А слова — слова беру домой, они ещё пригодятся живым.
Я поднял голову. И — странное дело — впервые за очень долгое время увидел мир не сквозь свою ношу, а просто так, как он есть. Серый океан был не страшен, а красив — огромной, суровой, честной красотой края земли. Ветер был не враг, а сила — чистая, промывающая, как тот запах первого дождя после грозы в Топ-Энде. Чайки кричали. Волна била в скалы. Овцы паслись за спиной, на выгоне, как ни в чём не бывало, — и в этом их равнодушии к моему великому делу было что-то целительное: жизнь идёт, трава растёт, овце всё равно, ешь свой ветер дальше.
Я вернулся к изгороди, к Тулпару. Он стоял, где я оставил, — верный, забрызганный, с тремя пассажирами на руле: перо, что не живёт в клетке, деревянный человек-орёл, гайка от парня, умеющего чинить всё. Я положил ладонь на остывший бак.
— Всё, конь, — сказал я. — Дело сделано. Доехали.
Он промолчал — но промолчал, показалось мне, по-другому. Не выжидающе, как молчал всю дорогу к этому краю, а спокойно, ровно, как молчат, когда всё уже сказано и можно ехать домой.
Прежде чем сесть в седло, я достал телефон. Связь на краю света держалась на одной полоске — но держалась. Наташа ответила сразу, будто ждала с трубкой в руке.
— Наташ, — сказал я. — Я на краю. Всё сделал. Еду домой.
Она молчала так долго, что я испугался за связь. Потом сказала ровно, только голосом чуть ниже обычного:
— Ужин будет.
И всё. Больше нам ничего не понадобилось.
Потому что домой — вот что осталось. Край земли — это ведь не конец дороги. Это её дальняя, поворотная точка: место, где перестаёшь ехать от чего-то и начинаешь ехать к кому-то. Я развернул коня — впервые за две книги — не дальше, а назад. На север. Прочь от последней воды. К контейнеру, к самолёту, к дому. К кухне, где на стене висит карта, а у карты стоит женщина и водит пальцем по двум запятым на самом краю, за которыми ничего.
Я ехал от края на север, налегке — по-настоящему налегке, впервые за три года, — и ветер дул мне теперь в спину, подгоняя к дому. Оставалось написать последнюю страницу. Но её я напишу уже там, где ей место. Не на краю земли. Дома.
XXV. В последний раз
В Крайстчерче я в последний раз сдавал коня в ящик. Четвёртый порт этой книги — Джакарта, Дарвин, Окленд, теперь вот здесь, — и тот же обряд, отработанный до молитвы: слить бензин почти досуха, отсоединить клемму, спустить лишнее давление, подпереть, притянуть ремнями к рымам. Руки делали привычное, а внутри было не так, как в прежних портах. В прежних я расставался с конём на неделю-другую, зная, что впереди — новая земля, новые дороги, продолжение. Сейчас продолжения не было. Я загонял его в ящик в конце всего.
Перед тем как закрыть, я снял с руля троих.
Перо кетцаля — от птицы, которая не живёт в клетке; я вёз его от самой той, прежней дороги по двум Америкам, и оно долетело со мной до этого края. Деревянного Гаруду — человека-орла с острова, где тени делают живыми. И гайку Баю — от индонезийского парня, который умеет чинить всё и который, сам того не зная, доправил моего коня на два континента вперёд. Я сложил их в нагрудный карман, к сердцу. В ящик они не поедут — эти трое летят со мной, в самолёте, как летел бы экипаж.
Биоконтроль пришёл и сюда — на выезд из страны строгостей меньше, но зеркальце под крылья всё же сунули, для порядка. Чистый. Створки сошлись. И тот самый гулкий лязг, который я теперь узнаю из тысячи звуков, — последний раз в этой книге — закрыл коня в железной темноте.
Я положил ладонь на рифлёный борт, тёплый от солнца.
— Ну, конь, — сказал я тихо, чтоб не слышали докеры. — Отъездили. Спасибо, что ни разу не бросил в пустоте, — а поводов я тебе выдал вагон. Плыви домой. Встретимся в Алматы, отмою тебя, поставлю в гараже — и будешь стоять как заслуженный. А захочешь — куда-нибудь ещё съездим. Поближе. По степи. Без океанов.
Ящик молчал. Но молчал, как всегда в последнее время, по-хорошему — согласно.
Конь пойдёт морем, долго, через полмира. Я полечу — быстро. Он и я снова разлучались у контейнера, как разлучались трижды. Но теперь оба ехали в одну сторону. Домой.
XXVI. Через полмира
Самолёт оторвался от новозеландской земли в сумерках, лёг на крыло — и две зелёные запятые ушли вниз и назад, в темнеющий океан, в последний раз.
Я летел домой через полмира, и лететь предстояло долго — с пересадками, со сменой самолётов и часовых поясов, с той выматывающей воздушной вечностью, когда за окном то ночь, то день, а тело перестаёт понимать, который сейчас час его жизни. Я не спал. Смотрел в чёрное окно, где иногда далеко внизу проплывали огни неведомых городов, и прокручивал назад всю дорогу — не эту, воздушную, а ту, настоящую, оставшуюся под крылом.
Индонезия развернулась в памяти первой: тёплые острова, паромы с курами, дышащие вулканы, царица моря, дом-лодка тораджа, где мёртвых не прячут. Там я только учился — сам того не зная — главному слову этой поездки: помнить, не прячась. Потом красная Австралия: пустыни, где расстояние сильнее воли; Улуру, перед которым надо стоять, а не лезть; золотая яма Калгурли, где вина впервые обернулась ценой; сто обелисков на главных улицах. Там я учился нести — так, чтобы ноша нашла свой настоящий вес. И, наконец, зелёные острова края: дыхание земли, обмен дыханием с живыми, шахтёр моря, последняя вода, в которую я сложил то, что вёз три года.
Три страны. Огненное кольцо от Суматры до фьордов. И одна дорога сквозь них — та, о которой я как-то обмолвился в блокноте и что оказалось правдой всей книги: едешь вроде бы через страны, а на самом деле — через то, что не смог оставить дома. Я и ехал. Через вулканы и пустыни, через чужие моря и чужие небеса — вёз с собой Дениса, вину, тишину, забор, который городил три года. Довёз до самого края земли. И там наконец разгрузился.
Где-то над серединой планеты, в глухой час между ночью и ночью, я достал блокнот и при синем лампочном свете перечитал письма сыну — от первых, стыдливых, в несколько строк, у дома Картини, до последнего, написанного на ветру у последней воды. Целая дорога отношений с тем, кого нет, — уместившаяся в потёртую тетрадь. Я закрыл её, стянул резинкой и посидел с ней в руках. За окном светало новым днём над новым континентом.
Ближе, ближе. Тело уже чуяло дом — как конь чует родную конюшню за версту.
XXVII. Порог
В Алматы я прилетел под утро. Вышел из самолёта — и первое, что меня встретило, был воздух. Родной. Сухой, горный, с холодком с гор, с той особой ноткой, которую ни с чем не спутаешь и которой нет больше нигде на свете, — воздух дома. Я стоял на трапе, дышал им и не мог надышаться, как дышал шахтёр моря после смены, как дышал я сам, поднявшись когда-то из забоя на свет.
А над городом, за крышами, стояли горы. Мои. Снежные, огромные, в утреннем розовом свете — те самые, среди которых я родился и вырос, которые видел каждый день полжизни и по которым, оказывается, тосковал все эти месяцы, сам себе в том не признаваясь. Я объехал полмира, повидал Мерапи и Улуру, Альпы и фьорды, — а сердце ёкнуло вот на эти, домашние, знакомые до последнего зубца. Дом — это, среди прочего, горы, которые узнаёшь не глядя.
До двери своей квартиры я шёл будто во сне. Знакомый подъезд, знакомый лестничный запах, знакомый скрип третьей ступени. Я поднимался и чувствовал, как колотится сердце — сильнее, чем на любом краю земли, сильнее, чем перед любым вулканом. Потому что за этой дверью было то, к чему я на самом деле ехал через все океаны.
Я не успел достать ключ. Дверь открылась сама — она услышала меня раньше, как слышала всегда, тридцать с лишним лет.
Наташа стояла на пороге. Постаревшая за этот год, как постарел и я, с новыми ниточками седины, — и с тем же лицом, единственным, которое я знаю лучше собственного. Она смотрела на меня и молчала. И я молчал. Все слова, которые я вёз, которые репетировал в самолёте, — все куда-то делись, остался ком в горле да мокро в глазах.
Она оглядела меня всего — обветренного, выгоревшего, седого, чужого и родного разом — и сказала то, что могла сказать только она, тем самым тоном, кухонным, будничным, за которым у нас прячется самое главное:
— Вернулся, актёр. Дай хоть шею посмотрю — цела ли.
И я засмеялся, и обнял её на пороге, и стоял так долго-долго, уткнувшись в родное плечо, и чувствовал, как отпускает последнее, что ещё держало. Я довёз себя домой. Целиком. Живого.
— Цела шея, — сказал я наконец ей в волосы. — Проверено. Всей Австралией проверено.
XXVIII. Карта на стене
На кухне всё было по-прежнему — и это «по-прежнему» било в самое сердце сильнее любых перемен. Та же клеёнка. Та же герань на окне — цвела. Тот же чайник. И на стене — карта. Большая карта мира, которую Наташа повесила, когда я уехал, чтобы водить по ней пальцем, отмечая, где я.
Я подошёл к ней с кружкой чая в руке — настоящего, домашнего, с чабрецом. И увидел дорогу.
Весь мой путь был на ней прочерчен — Наташиной рукой, карандашом, отметками, датами. Индонезийские острова, унизанные точками переправ. Красная петля через Австралию — по её краю и через раскалённую середину, с надписями рукой жены у городов, где я останавливался. Две зелёные запятые Новой Зеландии. И на самом низу этих запятых, на самом краю карты, за которым уже ничего, — маленький кружок. Обведённый несколько раз, жирно, так, что карандаш продавил бумагу. Слоуп-Пойнт. Последняя вода. Она знала, куда я еду. Она вела меня пальцем по этой карте до самого края — и обвела край заранее, задолго до того, как я до него добрался.
Я стоял у карты, а рядом встала Наташа. И я вспомнил, как год назад она сказала мне — я записал тогда в блокнот эти слова и вёз их через полмира: «Значит, вы тоже вдвоём едете. Просто она — тем пальцем». Это про кочевницу-старуху было сказано, а оказалось — про нас. Мы и правда ехали вдвоём всю дорогу. Я — коленями и ветром в лицо. Она — пальцем по этой карте, каждый вечер, на кухне, отмечая, где её актёр и цела ли у него шея.
Я вынул из кофра — я привёз его с собой, не стал ждать морского коня — то, что вёз ей. Опал из подземного города Кубер-Педи: серый камешек, в котором, если повернуть к свету, вспыхивает и играет спрятанный огонь. И зелёную спираль поунаму с дождливого берега края — свёрнутый лист папоротника, который рождается закрытым, а после разворачивается к свету.
— Это тебе, — сказал я. — Огонь — за то, что выдержала. А зелёный — за то, что у нас с тобой ещё будет. Он про новое начало. Мне мастер объяснил: лист, который вот-вот развернётся.
Наташа взяла оба камня в ладонь, посмотрела на них, потом на меня. Глаза у неё были на мокром месте, но говорить она этого, конечно, не стала — не в наших это привычках.
— Дошёл, значит, — сказала она тихо, глядя на обведённый кружок на краю карты. — До своего края дошёл.
— Дошёл, — сказал я. — И назад вернулся. Налегке.
Она поняла, что я имею в виду. Она всегда понимала — тем самым, без слов. Кивнула. И пошла ставить чайник заново — потому что у нас в доме всё важное решается за вторым чайником.
XXIX. Словами
Митя приехал в тот же вечер — с Айгерим. Возмужавший, плечистый, с моими руками и моим хмыком, — сын, который остался, пока другой ушёл навсегда, и которого я, чего греха таить, всю жизнь любил молчком, через гараж, через железо, не находя других слов.
Мы обнялись — крепко, по-мужски, похлопали друг друга по спинам. И, конечно, сразу заговорили про коня. Как иначе. Митя спрашивал про насос — держится ли Дейвова доводка после всех океанов; я докладывал: держится, и заплата Баю держится, два мастера с разных концов земли довезли коня до края. Мы говорили про масло, про цепь, про то, что Тулпар идёт сейчас морем и через месяц будет в порту, и как его встречать. Привычная колея, родная, безопасная. Колея, в которой мы с ним прожили всю его жизнь.
А потом я вспомнил, что записал себе в блокнот — там, в Перте, после звонка ему. «Митя. При встрече — словами». Я обещал себе. И понял: если не сейчас, то никогда — опять уйдём в железо, и опять всё главное останется несказанным, как оставалось всю жизнь.
Я отставил кружку. И сделал то, что далось мне тяжелее, чем весь Налларбор, тяжелее последней воды.
— Митя, — сказал я. — Погоди про цепь. Я тебе другое хочу сказать. Без железа.
Он посмотрел на меня удивлённо — мы так не разговаривали никогда.
— Я тебя, — начал я, и голос у меня сел, — я тебя люблю, сын. Всегда любил. Только говорил тебе про это карбюраторами всю жизнь, потому что по-другому не умел. А надо было — словами. Прости, что редко. Ты у меня хороший. Ты у меня остался — и вырос настоящим мужиком, и я тобой горжусь. Вот. Хотел, чтоб ты это слышал. Не понял из железа — а услышал.
Митя молчал. У него ходили желваки — мои желваки. Потом он отвернулся, потёр лицо ладонью — грубо, по-нашему, по-мужски, чтоб не видно было, — и сказал сдавленно:
— Ну ты чего, батя. Я знаю. Я всегда знал.
— Знал, — сказал я. — А слышать всё равно надо. Я вот теперь знаю: надо. Мы всё думаем — и так понятно, чего вслух-то. А потом бывает поздно.
Про то, с кем бывает поздно, мы не сказали — оба и так знали, о ком речь, и Денис на секунду встал в кухне третьим, тихо, без боли уже, по-родному. Митя шагнул и обнял меня — не как на пороге, для приличия, а крепко, надолго, уткнувшись, как в детстве. Я держал сына и думал: вот. Дошло и до этого. Слова, которые я научился находить для мёртвого, я наконец сказал живому. Не через железо. Хотя бы раз — а там, глядишь, и научусь.
Айгерим на кухне тихонько вытирала глаза. Наташа гремела чайником громче, чем нужно, — чтоб не расплакаться. А я держал сына и был, кажется, впервые за три года просто и полно счастлив.
XXX. Последняя страница
Поздней ночью, когда Митя с Айгерим уехали, а Наташа уснула, я не ложился. Сидел на кухне один, под лампой, перед картой на стене, с тем самым блокнотом — потолстевшим, обтрёпанным, прошедшим со мной три страны и три моря. Оставалась последняя страница. Та, которую я обещал себе написать не на краю земли, а дома. Вот здесь. За кухонным столом, под картой, где обведён край.
Я открыл чистый лист и долго держал над ним ручку.
За окном спал ночной Алматы, а над ним, невидимые в темноте, стояли горы. В гараже ждала пустая стойка — через месяц на неё встанет Тулпар, пришедший морем, и я отмою его от последней соли и поставлю отдыхать, заслуженного. В нагрудном кармане куртки, повешенной на стул, лежали трое: перо, Гаруда и гайка Баю, — экипаж, долетевший со мной до конца. На столе передо мной лежали письма сыну — вся дорога отношений с тем, кого нет, от первой робкой строчки до последней, у последней воды.
Дом не спросил, каким я вернулся. Он открыл дверь раньше, чем я достал ключ, — и этого хватило.
Я обмакнул ручку и написал сыну последние строки этой книги. Их я приводить не стану — они уже совсем наши, его да мои. Скажу только, что были они спокойные, светлые, без вины. И что кончались они не «прости» — прости я оставил у последней воды, — а тем словом, которое я теперь умею говорить и живым, и мёртвым, и коню, и жене, и горам за окном.
Я дописал. Закрыл блокнот. Погасил лампу.
За окном светало. Начинался новый день — дома.
Конец третьей части.
Конец книги.
Pingback: Глава 3. Новая Зеландия: две запятые на краю карты — часть 1 (I–XV) - Байкер Петрухин