Глава 2. Панама: где два океана дышат рядом
Глава вторая книги «Дорогой двух Америк» — Панама: где два океана дышат рядом.
Содержание главы
Где два океана дышат рядом
I. Порт Турбо
День триста двадцать девятый. Порт Турбо. Жара такая, что воздух дрожит над асфальтом, а горизонт плывёт, как масло на сковородке.
Я стоял у причала и пытался читать карту, но буквы расплывались от пота, стекающего со лба. Карту я купил на заправке ещё в Медельине — бумажную, потому что телефон разрядился, а зарядку я потерял где-то между Кали и совестью. Причал пах дизелем, гнилыми фруктами и тем специфическим ароматом морского порта, который не спутаешь ни с чем — солёное дерево, нагретые канаты и чей-то обед из ведра.
Дорога, по которой я ехал от Алматы, здесь обрывалась. Буквально. Последний километр асфальта упирался в причальную стенку, и дальше была только вода.
Между Колумбией и Панамой нет ни одной автомобильной дороги. Великое Панамериканское шоссе — та самая трасса, которая тянется от Аляски до Патагонии, сорок восемь тысяч километров сплошного асфальта, — рвётся именно тут. На сто километров непроходимых джунглей. Дарьенский пробел. Мангровые болота, ядовитые змеи, колумбийские партизаны, контрабандисты и москиты размером с воробья. Туда уходят — и пропадают. Панамериканское шоссе обещает довезти тебя из Аляски до Аргентины. Оно только забывает упомянуть, что посередине — дыра.
Я спросил у портового работника, как попасть в Панаму. Он сидел на перевёрнутом ящике, ел манго ножом и смотрел на меня так, как у нас смотрят на человека, который пришёл в аптеку и спросил, где тут ближайший космодром.
— По морю, амиго. По-другому никак. Или самолётом, если у тебя вместо мотоцикла крылья.
Крыльев у меня не было. Был машина. Тысячи километров за спиной. И та особая упёртость, которая не даёт остановиться: когда нельзя повернуть назад, потому что и назад — то же самое, что вперёд, только длиннее. Шахтёрская логика. Если пласт пошёл — иди по пласту. Если пласт кончился — бури новый.
Пеликан сел на кнехт причала и посмотрел на меня с выражением, которое я бы описал как «ну и дурак». Я был с ним полностью согласен.
II. Капитан Хосе и швейцарец
Капитана звали Хосе. Лицо, сожжённое солнцем на десятилетия вперёд, — кожа тёмная, как палубные доски, и такая же шершавая. Руки, помнящие каждый узел этого побережья. Он курил тонкие сигариллы, держа большим и указательным — точно, привычно, без лишних движений.
Его лодка называлась «Santa María del Mar». Четырнадцать метров длины, один дизельный мотор, навес из выгоревшего брезента. На борту — следы от пуль. Хосе заметил мой взгляд.
— Две тысячи пятый, — сказал он спокойно. — Пираты. Не те, которые в кино.
— Казахстан?
— Казахстан. Петрухин Дмитрий.
— Димитрио. Возил немцев, канадцев, австралийцев. Один раз — японца с контрабасом. Казаха — впервые. Значит, знак.
Цена за переправу — пятьсот долларов. Пять дней пути с остановками на Сан-Блас. Деньги серьёзные — в Колумбии я уложился за пять дней в двести пятьдесят. Я позвонил домой. Митя сказал: «Переведу». Через час деньги были. Мой сын знал: если звонит — значит, надо. Вопросов не задавал. За полтора года ни разу.
Я смотрел, как мотоцикл поднимают на палубу портовым краном. Кран был ржавый, скрипел так, будто его последний раз смазывали при Боливаре. Привязывают верёвками к стойкам. Обматывают брезентом. Впервые за триста двадцать девять дней я видел его не под собой — со стороны. Он выглядел беззащитным. Я сфотографировал. Потом стёр — не мог на это смотреть.
Со мной плыли двое аргентинских рюкзачников (оба в одинаковых шортах, оба с татуировками Че Гевары на левом плече — аргентинская классика), швейцарец с велосипедом и пожилой колумбиец, который вёз через море гроб брата — хоронить в родовой деревне. Гроб стоял на палубе, накрытый белой простынёй. Никто не обсуждал. Здесь к смерти относятся проще, чем к наценке на бензин.
Швейцарец был странный. Лет тридцать пять, аккуратный, с коротко стриженной бородой и выглаженной рубашкой — выглаженной рубашкой на грузовой лодке, идущей через Карибское море. Во время погрузки он ходил по палубе с рулеткой и маленьким блокнотом. Измерял. Записывал. Хосе смотрел на него с интересом биолога, наблюдающего редкий вид.
— Что ты там пишешь?
— Размеры, — серьёзно ответил швейцарец. — Высота палубы. Угол наклона. Расстояние между кнехтами. Для отчёта.
— Кому?
— Себе.
Хосе долго молча смотрел. Сигарилла в его пальцах дотлела до фильтра.
— Димитрио, у вас в Казахстане такие бывают?
— У нас, — сказал я честно, — такие бывают только в министерствах.
— Значит, страна счастливая.
Швейцарца звали Маркус. Он ехал из Цюриха через Африку, потом через Бразилию — на велосипеде. Всего — четырнадцать тысяч километров. Мне его велосипед показался хрупкой детской игрушкой по сравнению с Тулпаром. Но Маркус на нём уже год. Его рулетка лежала в специальном маленьком футляре из кожи — единственная вещь, которую он берёг лучше паспорта.
Лодка отошла в ночь. Мотор кашлянул, застучал, и Турбо начал уходить назад — огни причала, запах жареных бананов, музыка из бара. Впереди была только темнота и плеск.
III. Границы — это бумага
Море было чёрным. Не тёмно-синим, не ночным — чёрным, как нефть. Живое. Оно дышит под тобой и решает, донесёт ли. Звёзды стояли так низко, что казалось — опусти руку за борт и зачерпнёшь их вместе с водой.
Колумбиец с гробом сидел рядом и курил. Его звали Рафаэль. Брат умер в Картахене, а род их — из панамского Дарьена, из тех мест, куда не ведут дороги. Он вёз его домой.
— Ты знаешь, Димитрио, — сказал он вдруг, — Панама ведь была наша.
Я не понял.
— До 1903 года Панама была частью Колумбии. Провинция. Наша земля. Потом американцам понадобился канал — кратчайший путь между двумя океанами. Колумбия не согласилась на их условия. И знаешь, что они сделали? Они послали военный корабль «Нэшвилл» к берегам Колона, поддержали горстку панамских сепаратистов — и за один день создали новое государство. Третьего ноября 1903 года. Через две недели подписали договор на строительство канала. С новой страной. Которую сами же и сделали.
Он затянулся. Огонёк сигареты высветил его лицо — усталое, небритое, с глубокими складками у рта.
— Границы — это бумага, амиго. Настоящая земля ничего не знает о границах. Море — одно. Джунгли — одни. Люди — одни. Только бумага — разная.
В Казахстане мы тоже кое-что знаем о границах, которые проводили за нас. Сталинским карандашом по карте — прямо через пастбища, через роды, через реки. Рафаэль бы понял.
IV. Шторм
Около полуночи ветер усилился.
Не ураган — но волна шла косая, длинная, с подломом, и лодку кренило так, что Тулпар на палубе дёргался на верёвках, как привязанная лошадь, почуявшая огонь. Я вскочил босиком на мокрые доски, пальцы скользили по узлам. Один уже развязался — верёвка свистела в темноте, и я вцепился в неё, а пена с гребня волны ударила мне в лицо солёной наотмашь. Рот наполнился морской водой — солёной, горькой, с привкусом водорослей. Брезент на мотоцикле набух от воды и весил как мешок с углём.
Хосе, ругаясь на испанском и ещё каком-то языке (позже я узнал, что это креольский — язык его матери из Бокас-дель-Торо), закреплял груз. Гроб Рафаэля сдвинулся на полметра — Рафаэль, не говоря ни слова, упёрся в него плечом и стоял так до конца шторма, удерживая брата на месте.
Аргентинцы перевесились через борт — одного выворачивало так, что тело складывалось пополам, и каждый спазм отдавался стоном, который перекрывал даже шум волн. Второй держал первого за ремень и выглядел ненамного лучше.
Швейцарец Маркус — сначала молился. Тихо, на немецком, с закрытыми глазами. Потом — я это увидел краем глаза и не поверил — достал рулетку и стал измерять высоту волны. Свесился за борт, дождался гребня, приложил рулетку к борту. Записал в блокнот.
Я подумал: всё, конец. Если у человека в такой момент есть силы на измерения, значит, мы уже тонем, а он прощается с любимым инструментом. Швейцарская точность перед лицом смерти — это, наверное, красиво. По крайней мере, его найдут с рулеткой в руке. Достойная эпитафия.
Но Маркус, закончив, спокойно убрал рулетку обратно в кожаный футляр, застегнул его и вернулся к молитве. Как будто одно не мешало другому.
Я держал байк обеими руками. Как держат раненого. Ладонь на мокром баке — холодный металл под горячей ладонью. Двести семьдесят килограмм железа, висящего на двух верёвках и одной молитве.
И поймал себя на странной мысли: а если мы потонем?
Весь Казахстан. Вся Россия. Вся Европа. Иран. Индия. Бразилия. Перу. Эквадор. Колумбия. Атлантика. Сбережения, вырученные за проданную квартиру, офис и машину. Триста двадцать девять дней жизни. Всё это уйдёт под воду вместе со мной. И от всего путешествия останется одна строчка в казахстанской газете: «Алматинский байкер пропал без вести в Карибском море».
Вдруг всё затихло. Как будто кто-то внутри — не голос, не мысль, а что-то глубже — спросил: «Ну что, едешь дальше или нет?»
V. Ночь на палубе
К утру шторм стих. Море улеглось. Ещё подрагивало, ещё тяжело дышало — но уже не кусало.
Я сидел рядом с мотоциклом в обнимку. Всё пахло солью и рвотой. Одежда на мне — влажная, солёная, она начала сохнуть и стала жёсткой, как картон. Джинсы стояли колом. Кожа под ними чесалась от соли — мелкие белые кристаллы забились в каждую складку. Я попробовал снять перчатку — кожа присохла к руке.
Рассвет шёл с востока — розовый, тонкий, как разрез. Вода из чёрной стала серой, потом — зеленоватой. Первая чайка появилась из ниоткуда, покружила над мачтой и села на нос лодки — хозяйкой, которая наконец вернулась.
Рафаэль протянул фляжку. Ром, тёплый, крепкий. Он обжёг горло и лёг в пустой желудок горячим камнем.
— Первый раз по морю?
— Первый.
— Море — это только переход. Главное начинается на берегу.
Он помолчал. Гроб брата стоял на том же месте — белая простыня высохла и стала жёлтой от соли.
— И ещё. Никогда не спрашивай у моря, куда оно тебя везёт. Оно не знает. Только ты знаешь.
Маркус сидел в углу и записывал что-то в блокнот. Я заглянул. Таблица: время, высота волны, скорость ветра, температура воды. Всё в метрической системе, с точностью до десятых.
— Маркус, — спросил я, — а зачем?
Он посмотрел на меня удивлённо. Как будто я спросил, зачем дышать.
— Потому что мир измерим, Димитрио. Даже шторм. Особенно шторм.
Я подумал — может, он прав. Может, это его способ не бояться. Измерить страх — и он перестаёт быть страхом. Становится числом. Шесть и три десятых. Живи с этим.
VI. Сан-Блас
На второй день показались острова Сан-Блас. Триста шестьдесят пять островов — по одному на каждый день года, как говорят гуна. Зелёные, будто их только что вымыли. Пальмы стояли на белом песке так ровно, что казались нарисованными. Вода вокруг — прозрачная до неприличия: дно видно на пять метров, коралловые рыбки шли косяками, переливаясь, как новогодняя гирлянда.
Народ гуна (раньше их называли куна, но они попросили себя так не называть — и Панама послушала) живёт здесь по своим законам уже пятьсот лет. Автономия. Свой парламент — Конгресо Хенераль. Свои правила: чужим нельзя покупать здесь землю. Нельзя строить отели выше пальмы. Нельзя фотографировать женщин без разрешения.
Мы причалили к одному из островов. Решили переждать день — Хосе сказал, что впереди возможна ещё одна полоса непогоды.
В одной из деревень нам дали хижину — бамбуковые стены, крыша из пальмовых листьев, гамак, пахнущий кокосовым маслом. Я наконец помылся — в пластиковом ведре, над деревянной решёткой на полу. Вода была дождевая, прохладная, она стекала по телу, забирая с собой соль, бензин Колумбии, пыль двух недель и запах шторма. Я тёр себя ладонями и смотрел, как грязная вода уходит сквозь щели в полу. Чистая футболка, которую я берёг до конца пути, показалась мне шёлковой. Я застегнул её медленно, как надевают чистый мундир.
На обед — жареная рыба, только что из моря (я видел, как мальчишка нырнул и вынырнул с ней через три минуты), с кокосовым рисом и жареным бананом. Рыба была белая, нежная, с хрустящей корочкой, пахла углями и морем. Я ел молча, как человек, который давно не видел нормальной еды. Хосе смотрел с одобрением, Маркус — с рулеткой. Он измерял длину рыбы.
— Тридцать один и два, — сказал он.
— Сантиметр, — уточнил Хосе. — Не фунт.
— Конечно сантиметр. Фунт — это варварство.
Женщина в мола — расшитом платье с геометрическими узорами, ярком, как витраж, — принесла мне кофе. Мола у гуна — это не просто одежда. Это текст. Каждый узор — история рода, карта острова, молитва. Женщины шьют их месяцами, слой за слоем, вырезая рисунок из ткани, как скульптор вырезает из камня.
— Откуда ты?
— Казахстан, это очень далеко отсюда.
Она кивнула. Для человека, живущего на острове размером с футбольное поле, всё за пределами рифа — одинаково далеко.
— У нас говорят так. Человек становится собой, когда теряет дорогу.
Эту фразу я взял с собой. Положил в карман, рядом с фотографией сыновей. У гуна есть nuchu — деревянные фигурки-помощники, которые кладут рядом с больным. Защитники. Маленькие деревянные человечки, вырезанные из бальсового дерева, с чертами предков. Считается, что они берут болезнь на себя.
Моим первым nuchu стало слово. Человек становится собой, когда теряет дорогу.
VII. Панама-Сити
Через два дня мы причалили в Колоне — портовом городе на карибской стороне канала. Колон выглядел так, будто его построили в спешке и забыли достроить. Или достроили, но потом разобрали на запчасти. Обветшавшие здания колониальной эпохи, решётки на окнах, на каждом углу — охранник с дробовиком. Контраст с островами Сан-Блас был таким, что у меня заболели глаза.
Я выгрузил байка — он стоял неуверенно на своих колёсах, как после долгой больничной койки. Морская соль покрыла его тонкой белой плёнкой. Я похлопал его по баку.
— Ну что, старик. Мы на другом континенте.
Он завёлся с третьей попытки. Это мне не понравилось. Раньше всегда — с первой. Карбюратор кашлял, стрелка оборотов дёргалась. Морская вода — враг всего, что сделано из металла.
Панама-Сити встретил меня стеклом. После двух дней среди пальм и гамаков — небоскрёбы, банки, рекламные щиты, кондиционированный воздух и люди в костюмах. Контраст был такой, как если бы из юрты сразу попал в Дубай. Панаму иногда называют «Дубай Латинской Америки» — и это не комплимент.
GPS в этом городе ведёт себя странно. Или это я ему не то сказал, или он решил проверить, насколько я настоящий путешественник. Три раза он уверенно отправлял меня в район, где на казахстанского дядьку с флагом смотрели так, как у нас смотрели бы на человека в смокинге, читающего Пруста на автобусной остановке в Сарани.
На четвёртый раз я остановился и спросил парня в бейсболке. Парень оказался перуанцем. В Панаме три дня. Но объяснил мне дорогу на Панама-Вьехо очень уверенно — десять минут, с жестами, с рисунком на бумажке. Я поехал. Приехал в супермаркет. Постоял у супермаркета. Подумал о жизни. О том, что перуанец в Панаме — это, такой же иностранец, как казах. Только рисует лучше. Включил карту в телефоне.
Панама-Вьехо был в другой стороне. Но супермаркет был хороший. Я купил воду и два банана. И новую зарядку для телефона. Чтобы больше не пользоваться советами перуанцев.
VIII. Панама-Вьехо
Старый Панама-Сити был основан в 1519 году Педро Ариасом де Авилой — конкистадором с репутацией настолько жестокой, что даже другие конкистадоры считали его перебором. Первый европейский город на Тихом океане в Новом Свете. Через джунгли, реки, болезни сюда шло золото инков — караваны мулов по Камино-де-Крусес, через перешеек, от Карибского моря к Тихому. Потом на галеоны — и дальше в Испанию, в карманы короны.
Город жил ровно 152 года. Пока не пришёл Генри Морган.
Морган не был пиратом в романтическом смысле. Он был хуже — он был капером. У него было королевское разрешение грабить. В январе 1671 года он переправил тысячу двести человек через Панамский перешеек — пешком, через джунгли, без еды (на четвёртый день его люди ели кожу от своих сумок). Вышел к городу и сжёг его дотла. Говорят, дым стоял неделю. Пламя видели с кораблей в заливе.
Я ходил среди обугленных стен. Камни были горячие от панамского солнца — но мне казалось, что это другой жар, тот, что остался от огня Моргана три с половиной века назад. Каменная башня кафедрального собора стояла как поднятый палец. Или как предупреждение. Трава росла там, где когда-то шли караваны с сундуками. Ящерицы грелись на стенах, которые помнили крики.
Испанцы после Моргана не стали отстраивать город. Они просто ушли на два километра к западу и построили новый — Каско-Вьехо. С крепостными стенами. На всякий случай.
IX. Шляпа
Потом был Каско-Вьехо. Колониальный район, который ЮНЕСКО взяла под защиту в 1997 году — и с тех пор он начал превращаться из живого квартала в музей с ценами на кофе, от которых местные жители тихо переехали в другой район.
В магазинчике на углу висели шляпы. Белые, лёгкие, с чёрной лентой. Плетёные из тонкой соломки, гибкие — можно свернуть в трубочку и засунуть в рюкзак, а потом развернуть, и ни одной складки.
Продавщица — пожилая женщина с седой косой до пояса и серьгами размером с блюдце:
— Вы знаете, что их делают не у нас?
— Слышал.
— В Эквадоре. Всегда в Эквадоре. Из соломки пальмы токилья. Плетут руками, в деревнях, при свечах — потому что на солнце соломка сохнет и ломается. Хорошую шляпу плетут три-четыре месяца. Но когда-то их отправляли в Европу через Панамский канал. И в газетах писали: «шляпы из Панамы». Имя прилипло. Теодор Рузвельт приехал на строительство канала в такой шляпе — фотография облетела мир. С тех пор — Panama hat. А эквадорцы до сих пор обижаются.
Я примерил три.
В первой выглядел как колумбийский наркобарон на пенсии. Во второй — как постаревший ковбой из второсортного вестерна. Тот, которого убивают в первые пять минут. В третьей — как я сам, только в шляпе. Что, в общем, было уже прогрессом.
Продавщица наблюдала с терпением человека, который видел в этой роли тысячу туристов. И каждый из них думал, что выглядит как Индиана Джонс.
— Вот эту. У меня ещё первая в Выборге была широкополая. Я тогда думал, что похож на американца. Потом жена увидела фото и сказала, что я похож на дядю Колю из соседнего подъезда, только с мотоциклом.
— А дядя Коля хороший человек?
— Он, — сказал я, — когда-то работал на шахте. Очень хороший.
— Значит, шляпа вам идёт.
Двадцать пять долларов. Подумал секунду. Потом подумал, что за тридцать четыре дня без нормального зеркала и два шторма я имею право на шляпу. Купил.
Она завернула шляпу в тонкую бумагу. Протянула. И сказала негромко, глядя мне в глаза:
— Не всегда важно, откуда ты родом, Димитрио. Важно, через что ты прошёл.
Это был второй nuchu в моей коллекции. Первый — слово. Второй — предмет.
X. Канал
И вот — канал. К Панамскому каналу нельзя подготовиться. Ты читаешь книги. Смотришь фильмы. Видишь фотографии. А потом приезжаешь — и всё это не работает.
Потому что канал — это не инженерное сооружение. Это шрам. Через всю страну. Через целый континент. Восемьдесят километров разреза, сквозь который Атлантика дышит в Тихий океан.
Я стоял у шлюзов Мирафлорес и смотрел, как в камеру заходит огромный контейнеровоз — «Панамакс», так называют корабли, построенные специально под размер шлюзов: 294 метра длины, 32 метра ширины. Зазор между бортом и стенкой шлюза — меньше метра с каждой стороны. Ювелирная работа на масштабах, от которых кружится голова.
Ворота закрылись. Вода начала медленно подниматься. Корабль поднимался вместе с ней — тонны железа, как ребёнок в ладонях. Система работает гравитацией — никаких насосов. Вода из озера Гатун (искусственного, созданного для канала в 1913 году — тогда крупнейшего в мире) стекает в камеры шлюзов по трубам, поднимает корабль на двадцать шесть метров над уровнем моря, а потом так же мягко опускает с другой стороны. Пятьдесят два миллиона литров пресной воды на каждый проход. Каждый день через канал идут тридцать пять-сорок кораблей. Каждый платит — в среднем от двухсот тысяч до миллиона долларов. Самый дешёвый проход в истории — тридцать шесть центов. Его совершил американец Ричард Халлибертон, проплывший канал вплавь в 1928 году. Плата рассчитывалась по тоннажу.
Сначала французы. Проект Фердинанда де Лессепса — того самого, который построил Суэцкий канал. Он думал, что Панама будет такой же. Не была. Суэц — пустыня, плоская, сухая. Панама — джунгли, горы, дожди, малярия, жёлтая лихорадка, оползни. Двадцать тысяч погибших. Компания обанкротилась. Лессепс умер в позоре.
Потом американцы. Они справились — но ещё пять с половиной тысяч жизней. Двадцать пять тысяч человек лежат под этой водой. Она их помнит. Канал открылся 15 августа 1914 года. В тот же месяц, когда началась Первая мировая. Мир был слишком занят, чтобы заметить.
XI. Голоса в тишине
Вечером, когда туристы ушли и автобусы развезли последних пенсионеров по отелям, я вернулся к шлюзам.
Работники канала говорят — здесь бывает странно по ночам. Слышны шаги. Голоса на языках, которых здесь уже не говорят. На креольском, на китайском (сюда привозили рабочих из Гуанчжоу — сотнями, и сотнями они умирали). На карибском английском. На языках, которые не записаны ни в одном учебнике.
Я не верю в привидения. Но у воды постоял долго. Тишина там плотная. У неё есть вес. Она давит на уши, как глубина.
В какой-то момент я услышал — или мне показалось — короткий стук металла о металл. Далеко, в темноте. Как будто кто-то ударил молотком по рельсу. Один раз.
Я оглянулся. Никого. Только огни контейнеровоза, медленно идущего через разрез Кулебра.
Мой дружище-байк в этот вечер снова не завёлся с первого раза. Потом — со второго. Кашлянул и поехал. Стрелка температуры выше обычного. Мы оба устали. Я погладил его по баку — привычный жест, как похлопать лошадь по шее.
— Потерпи, старик. Ещё немного.
XII. Дорога на Яварицу
На следующий день я поехал на юго-восток. В Яварицу — посёлок, где Панамериканское шоссе заканчивается во второй раз, уже со стороны Панамы. Асфальт упирается в джунгли — и всё. Дальше — Дарьен. Тот самый пробел.
Мне нужно было увидеть его с этой стороны. Посмотреть в глаза тому, от чего уплыл.
Асфальт узкий. Джунгли подступают вплотную — деревья стоят стеной, лианы тянутся через дорогу, как руки. Воздух стал тяжёлым — влажность процентов девяносто. Я потел так, что пот капал со шлема прямо на бак. Визор запотевал изнутри каждые три минуты — я поднимал его, и в лицо врезался горячий мокрый воздух, как из прачечной. мой конь внизу — горячий, как печка. Между мной и им — слой пара.
На полпути — блокпост. Автоматы. Собаки. Мешки с песком. Здесь зона влияния дарьенских картелей, и панамская полиция об этом знает.
Молодой лейтенант потребовал документы. Смотрел на казахстанский паспорт долго, как на инопланетную вещь. Перевернул. Покрутил. Посветил фонариком на визу. Потом на меня. Потом снова на паспорт.
— Куда?
— В Яварицу.
— Зачем?
— Посмотреть.
Он помолчал. Потом сказал тихо, почти дружески:
— Не всё, что хочется посмотреть, нужно видеть.
И вернул паспорт.
XIII. Лихорадка
До Яварицы я добрался к вечеру. Асфальт давно исчез. Остались глина, лужи цвета крепкого чая и лианы, которые хлестали по визору, как хвосты.
Я слез с Тулпара. Ноги затекли так, что первый шаг получился кривой, как у моряка, сошедшего на берег после месяца в море.
И в этот момент меня начало трясти.
Не от страха. От жара. Зубы стучали. Руки плохо слушались. Голова налилась тяжестью, какой я раньше не знал — как будто внутри черепа кто-то включил цемент. Глаза слезились. Во рту был привкус железа — тот самый, который бывает, когда прикусишь язык. Только я не прикусил.
Местный мужик — маленький, жилистый, в рваной майке и резиновых сапогах — увидел меня и без слов потащил к себе в хижину. Не спросил ни имени, ни откуда, ни зачем. Просто взял за руку и повёл. Жена его, большая женщина с добрыми глазами и мозолистыми руками, уложила меня на циновку. Кипятила воду на огне. Заваривала что-то горькое — настолько горькое, что первый глоток вызвал рвотный позыв.
Я лежал и не понимал — сплю или нет. Мир мерцал. То есть — то нет.
Лихорадка. Что-то из джунглей. Может, денге. Может, что-то без названия — из тех болезней, которые живут только здесь и не утруждают себя визитными карточками.
Тело не слушалось. Кожа горела — я прикасался к собственному лбу и отдёргивал руку, как от сковородки. А внутри — озноб, такой, что зубы стучали друг о друга с костяным звуком, и я не мог их остановить. Мышцы бёдер свело судорогой — я лежал на циновке и сжимал себя руками, как будто пытался удержать вместе. Просил воды — и тут же проливал половину на себя, руки дрожали. Женщина вытирала мне лицо мокрой тряпкой, и тряпка на моём лбу высыхала за минуту.
В голове всё смешалось: шторм, Рафаэль с гробом, Хосе, швейцарец с рулеткой, женщина гуна, Морган и его огонь, шляпы, канал, двадцать пять тысяч рабочих под водой. Всё кружилось, как в центрифуге.
И я подумал — может, здесь моя дорога и кончается. Может, все эти тысячи километров были ошибкой. Может, лучше бы я остался на шахте в Сарани. Где привычно. Где жена. Где потолок в комнате не качается. Где Денис ещё жив.
На вторую ночь — в бреду — я увидел Наташу. Она сидела у меня на кухне в Алматы, пила чай из своей любимой синей чашки, смотрела в окно и молчала. Просто сидела и ждала. На столе стояла та самая кастрюля с борщом, который я ел перед отъездом. Я хотел сказать ей, что я здесь, живой. Что я вернусь. Но не мог разжать губы.
Она подняла глаза и посмотрела прямо на меня — через тысячи километров, через бред и лихорадку.
— Я жду, Димка. Не торопись.
XIV. Сны Панамы
В бреду ко мне пришла еще и она. Спящая индеанка. La India Dormida.
Её легенду рассказывают у подножия гор близ Эль-Валье-де-Антон — маленького городка в кратере потухшего вулкана (да, в Панаме люди живут в кратере вулкана — и считают это нормальным). Девушка из племени влюбилась в испанского конкистадора. Любовь была запретная. Её жених, воин племени, погиб в бою за неё. Испанец ушёл. А она поднялась в горы и легла на землю. И не встала. Если посмотреть на хребет со стороны Эль-Валье — он действительно напоминает фигуру лежащей женщины. Лицо. Грудь. Колени. Она лежит уже пятьсот лет.
Во сне она склонилась надо мной. Лицо как вырезанное из тёмного дерева. Пахло землёй и дождём. Сказала только одно:
— Ты не первый, кто теряет дорогу в этих краях. Не будь последним, кто её находит.
Потом пришли тени с острова Койба — бывшей тюрьмы диктатора Мануэля Норьеги. Двадцать лет на этом острове держали политических заключённых. Камеры без окон. Крокодилы в рву вокруг. Панамцы до сих пор не любят об этом говорить. Тени шли цепью, молча, друг за другом, как заключённые на прогулке.
Пришёл и Панамский монстр — странное безволосое существо, сфотографированное подростками у Серро-Асуль в 2009 году. Никто так и не понял, что это было. Интернет решил — инопланетянин. Биологи — ленивец без шерсти. Панамцы пожали плечами и продолжили жить.
Все они шли куда-то. В одну сторону. На север.
И я вдруг понял: в Панаме никто не стоит на месте. Даже призраки — в пути.
XV. Мы победили
На третий день лихорадка отпустила.Я открыл глаза. Потолок хижины — переплетённые пальмовые листья. Полоска света между ними. Кожа липкая от высохшего пота. Шея болела так, будто я спал на бревне. Каждый сустав ныл — как после трёхдневной смены в шахте, когда ложишься и не можешь найти положение, в котором не больно. Но жар ушёл.
Женщина поила меня отваром из какого-то горького корня — того же, что и в первый день. На третий раз он казался почти вкусным. Или я просто привык. Муж её сидел в углу и что-то чинил — и я не сразу понял, что это мой карбюратор.
Он разобрал Тулпара. Промыл каждую деталь. Прочистил жиклёры тонкой проволокой. Заменил прокладку на какую-то самодельную — из чего, я боялся спросить. Собрал. Без моей просьбы. Без единого слова.
— Сколько с меня?
Он покачал головой. Медленно, твёрдо.
— Ты в нашем доме. Ты не платишь.
Я настоял. Оставил пятьдесят долларов под чайной чашкой, когда они не видели. Они бы не взяли в руки — но забирать пятьдесят долларов со стола, когда гость уже в дороге, это уже другое. Не милостыня — вежливость на расстоянии. Я так с ними обошёлся — не из гордости, а потому что знал: они эти деньги отдадут детям. Моя дорога тут ни при чём.
Я завёл мотоцикл. Он завёлся с первого раза. Впервые за последние дни. Двигатель дышал спокойно, ровно, без кашля и хрипов — как будто сам отдохнул. Стрелка температуры — в норме. Я прогрел его минуту, прислушиваясь. Чисто. Мужик из Яварицы починил мой BMW лучше, чем мастерская в Боготе. Без мануала, без компьютерной диагностики, без интернета. Руками, на ощупь, основательно.
XVI. На север
Утром я собирался. Мужик проводил меня до дороги — до того места, где глина заканчивалась и начинался асфальт. Жена сунула в руку маленькую деревянную фигурку — nuchu, защитника. Тёмное бальсовое дерево, тёплое от её ладони. Лицо вырезано грубо, но с чертами — глаза, нос, сложенные руки. Мой размер.
— Пусть едет с тобой.
Я положил nuchu в нагрудный карман куртки. Рядом с фотографией сыновей.
Поехал на север.
Мимо блокпоста с тем же лейтенантом — он увидел меня, узнал, молча кивнул. Я кивнул в ответ. Ни слова. Но что-то между нами изменилось — я уехал в Дарьен и вернулся. Это здесь ценится.
Мимо шлюзов канала — контейнеровоз «Пана-Макс» шёл через камеру, медленный и неотвратимый, как восход. Мимо Каско-Вьехо — из бара доносилась сальса и запах жареного лука. Мимо небоскрёбов, банков и GPS, который наконец показывал правильную дорогу.
День триста сорок первый. Впереди была следующая граница. Коста-Рика. Или Гватемала. Или ещё что-нибудь, чего я пока не знаю.
Но я уже не был тем, кто въехал в Панаму через шторм. Я был тем, кто прошёл через неё. Кто переболел ею. Кто получил от неё шрам — и подарок.
И вёз с собой всех — Рафаэля с гробом брата, капитана Хосе с его сигариллой, швейцарца Маркуса с рулеткой и блокнотом, женщину гуна с её словом, продавщицу шляп с её мудростью, призраков канала, Спящую индеанку, мужика из Яварицы, который починил мой карбюратор и не взял денег, и Наташу, которая молча ждала меня в моём сне, в нашей кухне, с чашкой чая и кастрюлей борща.
Все они ехали со мной. Каждый — в своём кармане.
Я поправил белую шляпу с чёрной лентой. Проверил nuchu в нагрудном кармане. Погладил фотографию пальцем, не вынимая.
И поехал дальше.
⁂
Pingback: Глава 1. Колумбия: между страхом и свободой — Байкер Петрухин
Pingback: Глава 3. Гватемала: где вулканы дышат, а камни говорят — Байкер Петрухин