Глава 1. Колумбия: между страхом и свободой
Глава первая книги «Дорогой двух Америк» — Колумбия: между страхом и свободой.
Содержание главы
- I. Граница
- II. Серпантины к Пасто
- III. Таксист в Кали
- IV. Эхе-кафетеро
- V. Звонок из Алматы
- VI. Медельин
- VII. Андский перевал
- VIII. Блас де Лесо
- IX. Случайный помощник
- X. Богота
- XI. Музей золота
- XII. Сферический зал
- XIII. Сьюдад-Пердида
- XIV. К Картахене
- XV. Проклятие Вернона
- XVI. Вечер в старом городе
- XVII. Дорога не заканчивается
I. Граница
День триста двенадцатый с того момента, как мой железный тулпар впервые тронулся от моего двора в Алматы. Триста двенадцать. Я веду счёт в блокноте, иначе память начинает жульничать — дни сливаются в одну длинную дорогу без начала и конца.
Железный мой железный конь — это мой BMW K1200LT. Имя я ему дал сам, ещё в Алматы, когда впервые сел и понял, что под седлом не машина, а конь. байк — крылатый конь казахских сказаний, тот, что несёт батыра через горы и пустыни. Мой — железный, с двумя колёсами вместо четырёх ног и двенадцатью сотнями кубов под собой. Но летит так же.
На горизонте — Колумбия. Это слово всегда произносили с паузой, как произносят имя человека, о котором слышали много, а знают мало. В Сибири, под Тунгуской, где я читал Купера при свете настольной лампы и завидовал Зверобою, Колумбия была названием из учебника — красным пятном на карте, от которого пахло опасностью и кофе. Теперь она стояла передо мной — живая, душная, и от неё действительно пахло кофе.
Граница встретила стеной горячего воздуха — такого плотного, что первый глоток обжёг горло. Запах дизеля, раскалённой пыли и чего-то жареного — кукуруза? мясо? — смешивался в одну густую, липкую волну, которая осела на коже мгновенно. Я провёл пальцем по лбу — палец стал мокрым. Пот тек по спине под мотоциклетной курткой двумя ручьями, ещё до того, как я слез со своего байка. Футболка под курткой была мокрая насквозь — я её менял на границе, в туалете заправки. Третьи сутки без душа. Сам чувствовал, как от меня пахнет дорогой: бензин, пот, пыль и немного тормозных колодок.
Пограничник листает паспорт долго, тщательно, считает штампы. Форма отглажена. Я стою перед ним как призрак из пустыни.
— Далеко едешь…
— Далеко.
— Здесь аккуратнее.
Ставит штамп. Шлагбаум поднимается. Выезжаю. Мотоцикл фыркает, перекатываясь через неровность — он так всегда делает, когда прогрелся не до конца. Я называю это его «утренним недовольством».
II. Серпантины к Пасто
Дорога уходит вверх сразу. Серпантины. Машины сигналят, обгоняют на слепых поворотах. Автобусы летят по встречке так, будто им обещали премию за скорость. Мозг заходит в режим, знакомый всем байкерам: одновременно читаешь пять вещей — полоса впереди, зеркало слева, обочина справа, звук чужого двигателя за спиной.
Через час ладони под перчатками — сплошной мокрый компресс. Байк тянет хорошо — на высоту не обижается до трёх тысяч, а пока едва перевалили за две.
Через пару часов — придорожная закусочная. Два стола, котёл на огне, запах горячего мясного бульона. Я еле стою на ногах. Глушу мотор. Тулпар тикает, остывая — это его «послеобеденный разговор», когда металл жалуется на жару.
— Пойдём к столу, путешественник.
Мне поставили bandeja paisa — тарелку, от которой шёл пар, как от горячего источника в далекой Чундже. Фасоль, тёмная и маслянистая, рис, жареный банан с карамельной корочкой, яичница с подрагивающим желтком, чичаррон — кусок свиной шкуры, хрустнувший под вилкой так, что крошки полетели на рубашку. Я откусил — и рот наполнился таким количеством вкуса, что челюсть на секунду заклинило. В Казахстане нам знаком бешбармак — одна большая гора еды на всех. Здесь — одна большая гора еды на одного. Я понял, почему колумбийские мужики такие крепкие.
Я ел молча. Давно не ел горячего — в предыдущую ночь ужин был бутерброд из придорожной палатки в Эквадоре.
— Откуда ты?
— Казахстан.
— Это где?
Объясняю как могу. Один из мужчин кивает медленно:
— Далеко. Значит, смелый.
— Скорее упрямый.
Другой, постарше, с густыми усами, долго меня разглядывает. Потом спрашивает серьёзно:
— А жена что говорит?
Я думаю, как ответить. Наталья после моего первого европейского круга давно перестала обсуждать мотоциклы и путешествия.
— Уже ничего не говорит.
Усач довольно кивает:
— Значит, мудрая.
Все за столом засмеялись. И напряжение, которое я чувствовал на границе, немного отпустило.
III. Таксист в Кали
Кали встретил жарой и шумом. Тридцать четыре градуса. Куртка со спины стала тёмной, как будто я вылез из реки. Музыка отовсюду — из окон, из машин, прямо с тротуара. Сальса здесь не развлечение — это язык.
Я устал так, что едва не засыпал на светофорах. Решил заночевать. Нашёл отель с закрытым двором в центре. Пока оформлял мотоцикл у въезда, увидел указатель банкомата в двух кварталах. Карту почистил от наличных ещё в Эквадоре, нужно было снять.
Сел в такси — до банкомата и обратно, пока Тулпар на проверке. Молодой парень в белой рубашке, расположенный, улыбался.
— Отсюда до банкомата? Два доллара.
— Хорошо.
Парень повёз меня. Я смотрел в окно — незнакомый город. Через восемь минут остановился у банкомата.
— Двадцать долларов.
— Ты же сказал два.
— Я сказал — двадцать. Вы не так поняли.
Его улыбка никуда не делась, просто стала холодной. Я оглянулся — глухой переулок. На тротуаре два каких-то парня курили, глядя в мою сторону. Тот самый вечер, о котором мужик на заправке говорил: «ночью не езди».
Я почувствовал, как внутри закипает. Пятьдесят два года, шахтёрская бригада, байкерское движение Казахстана, позывной «Вождь» — и я сейчас разведу скандал в чужом городе с парнем, у которого, может, нож под сиденьем.
Я вынул двадцать долларов. Отдал.
— Gracias.
Пошёл к банкомату пешком. Я считал шаги — двадцать один, двадцать два. Не знаю зачем. Просто надо было куда-то девать злость. Обратно в отель добрался на другом такси, за четыре доллара. Полчаса сидел в номере, смотрел на стену. Потом встал, налил воды из-под крана, выпил стоя. И отпустило. В шахте, когда пласт идёт не туда, ты не споришь с пластом. Ты отходишь.
Но осадок остался. Первый нехороший осадок в Колумбии. Я записал в блокнот: «Кали. Не всё здесь ласково».
Розетка в номере была одна — у двери. От кровати до неё метра три. Зарядил телефон прямо у двери, на полу, и лёг спать. Человек, проехавший Иран и Бразилию, боится за свой телефон в двух метрах от себя. Кали делает с людьми странные вещи.
Но перед сном — в полудрёме, уже не думая — я поймал себя на неожиданной мысли: я настоящий. Мальчишка, который мечтал увидеть мир, наконец его видит. К чёрту философию. Играем на все сто.
IV. Эхе-кафетеро
Утром я выехал в кофейный регион — Эхе-кафетеро. Кофейную ось.
И словно попал в другую страну. Зелёные холмы до горизонта. Ветер — чистый. Воздух пах кофе — не так, как пахнет чашка на столе, а глубже, плотнее, как будто сам воздух был сварен из зёрен. Запах обволакивал, забирался в одежду, в волосы, в поры. Через час я перестал его замечать, а через два — начал думать, что так пахнет весь мир. В Сарани так пахло углём.
Тулпар мурлыкал ровно. На такой дороге он отдыхает — длинные плавные подъёмы, без серпантинов.
Остановился у небольшой фермы. Старик показал мне, как собирают ягоды — только красные, только спелые, одну за одной. Потом — как сушат, как обжаривают.
Он предложил попробовать свежий кофе. Налил чашечку, маленькую, как напёрсток.
— Пей медленно.
Я привык пить кофе большими кружками — ещё с молодости, когда горячая кружка была единственным средством согреться после тяжёлого дня. Выпил эту чашечку одним глотком, как водку.
Старик посмотрел на меня с бесконечной печалью, как смотрят на человека, который рассказал плохой анекдот на похоронах.
— У вас в Казахстане, — спросил он вежливо, — все так пьют?
— Только шахтёры. И только плохой кофе.
Он задумался. Потом решил, что это был комплимент. Налил мне вторую.
— Вот это и есть Колумбия, — сказал он, не поднимая взгляда от зёрен. — Не та, что показывают у вас по телевизору.
Вечером в том же хозяйстве мне постелили в сарайчике. Впервые за шесть ночей я помылся нормально — под ведром тёплой воды, которое старик сам подвесил на крюк. Грязь сходила слоями. Сначала пыль. Потом пот. Потом что-то, что казалось уже частью кожи.
V. Звонок из Алматы
В тот же вечер я позвонил домой. Первый звонок за две недели.
Связь была тонкая — голос Натальи приходил с задержкой, я иногда отвечал на то, что она сказала три фразы назад.
— Димка, ты где?
— В Колумбии, Наташ. В деревне. У фермера. Кофе пил.
— Хорошо, — сказала она, как будто я позвонил из командировки в Астану. — У нас Митя вернулся с моря. Я сегодня к Денису ходила. Цветы посадила. Там тихо.
— Наташа…
— Езжай спокойно, — сказала она раньше, чем я успел сформулировать. — Димка, лампа на балконе опять мигает. Год уже. Ты обещал поменять перед отъездом.
— Поменяю, Наташ. Обязательно поменяю.
Я сидел на деревянной скамье во дворе и смотрел, как последние бабочки садятся на куст кофе. Подумал: в Алматы сейчас утро. Наташа поставила чайник. А я в Колумбии, в деревне, которую не смогу найти на карте завтра.
Потом достал из нагрудного кармана куртки фотографию — старую, уже потёртую. Митя и Денис, погодки. Им тут лет по восемь и девять. Стоят в Сарани у нашего подъезда, держат в руках два велосипеда — мой старый «Минск» они тогда ещё не могли завести, только катали его по двору, держа за руль. Смеются. Денис — слева, чуть наклонил голову, как всегда, когда ему было весело. Эта фотография — единственная вещь, которую я не могу потерять. Всё остальное заменимо. Она — нет.
Я смотрел — может быть, минуту. Потом убрал обратно и пошёл ужинать. Есть мне в тот вечер не хотелось.
VI. Медельин
Дальше — Медельин. Четыреста километров серпантинов, восемь часов в седле.
К вечеру спина была как одна большая, ноющая лента. Правое плечо (которое всегда первым начинает жаловаться) горело. Мой железный конь за день сжёг три полных бака — он любит серпантин, но в серпантине он прожорлив.
Медельин — город, который когда-то пугал весь мир. Имя Эскобара здесь знают все, но произносят тихо, без гордости. Как произносят имена людей, причинивших боль.
Сегодняшний Медельин — другой. Канатные дороги соединяют районы на склонах. Метро работает как часы. На стенах — живые граффити, молча ведут рассказ об истории их создателей.
Местный байкер — Карлос, лет сорока, с тихим голосом и внимательными глазами — показывает мне район Коммуна 13.
— Здесь нельзя было спокойно стоять, — говорит он. — В девяностых, даже просто стоять.
Я смотрю: дети гоняют мяч, женщина развешивает бельё, парень что-то рисует на стене. Жизнь, обычная до невозможности.
— Как это изменилось?
— Да медленно. Очень медленно. Но вот — изменилось же.
Вечером мы поехали с ним в мотоклуб. Парни встретили меня как своего — байкеры везде одинаковые. Узнали, что я президент Ассоциации байкеров Казахстана, что позывной «Вождь», — и тут же вытащили бутылку агуардьенте, местной анисовой водки.
Я, выросший на «Ночных волках» в Москве, на пиве в Ольгино, на казахстанском портвейне в 90-х, думал, что меня ничем не удивишь.
Агуардьенте удивил.
После третьей рюмки я объяснял колумбийским байкерам через переводчика, что Чингачгук — Большой Змей из Фенимора Купера — был мой любимый литературный герой в детстве. Колумбийцы кивали очень серьёзно. Потом один сказал: «У нас тут тоже есть Большие Змеи. Только они живут в Амазонии и вообще другие». Это была самая глубокая межкультурная беседа за весь мой путь.
Утром я не помнил, как вернулся в отель. Голова раскалывалась. Во рту стоял привкус аниса и стыда. Карлос написал в мессенджере: «масло проверь, конь вчера грустный был». Я посмотрел на своего железного тулпара — он действительно стоял как-то понуро. Долго себя убеждал, что железо не грустит. Потом всё-таки проверил масло. Карлос был прав. Уровень на минимуме.
Долил. Тулпар ожил.
А я нет. Весь день мечтал поспать и никуда не ехать ближайшую неделю.
VII. Андский перевал
На четвёртый день из Медельина я выехал в сторону Боготы.
Андский хребет не спрашивает, готов ли ты. Он просто есть — огромный, холодный, мокрый.
Дорога уходит вверх сразу. Серпантины, туман, редкие деревни. Потом облака опускаются ниже, и я въезжаю прямо в них. Видимость падает до десяти метров. Асфальт исчезает — есть только белая стена и узкая полоса разметки под колесом.
Высота три с лишним тысячи метров. Сначала просто кажется, что устал. Потом замечаешь: голова тяжелее. Дышать чуть труднее. Движения медленнее. Железный конь — и тот начинает возражать: на такой высоте мотору не хватает воздуха, он тянет тяжелее, звук становится глуше, будто он разговаривает через подушку.
Где-то на перевале двигатель закашлял. Сначала редко, потом чаще. Теряет тягу.
— Ну, дружище, — сказал я ему в шлем. — Только не сейчас.
Нахожу карман у скалы. Съезжаю. Глушу мотор. Тишина. Дождь.
Холод — не казахстанский, не тот сухой, честный мороз, к которому привыкаешь. Здесь холод был мокрый, жирный — он не кусал, а облеплял. Пролезал под куртку, под флиску, под футболку и ложился на кожу как сырой компресс. Пальцы в перчатках стали деревянными. Я попробовал сжать кулак — и не почувствовал, сжал или нет. Пальцы в перчатках онемели, куртка потяжелела от воды килограмма на два.
Достаю термос. Откручиваю. Кофе был холодный.
Я наливал его час назад на заправке, уверенный, что хороший термос за все свои деньги должен держать температуру хотя бы до обеда. Но нет.
Я посмотрел на термос долгим взглядом — так смотрят на друга, который предал. Потом выпил холодный. Потому что другого не было. На перевале в три тысячи метров, в тумане, с кашляющим мотоциклом, человек пьёт то, что есть и особо не вредничает, иногда молится.
VIII. Блас де Лесо
В голове начинает прокручиваться день, беспорядочно, кусками. Туман густеет. Или это я устал. Начинаю путаться — что было сегодня, а что я где-то читал.
Появляется Блас де Лесо — одноглазый, однорукий, стоящий на крепостной стене над морем. Откуда он здесь, на перевале? Но он здесь. Стоит в тумане, опирается на трость, смотрит на меня прямо в глаза. Понимаю: он меня специально выжидал.
Говорит тихо, почти без звука. Что знает, где спрятали золото. Настоящее. Не то, что в музее за стеклом. Что испанцы искали не там. Что Гуатавита — это только верхний слой. Что есть место, которое не на картах. Надо бросить всё. Сейчас. Развернуться.
Я киваю. Почти верю. Потом резко встряхиваю голову. Блас де Лесо смотрит на меня и чуть улыбается — чуть. Так улыбаются, когда знают что-то, чего не скажут. И растворяется в тумане. Вместе со своим золотом.
Когда начинаешь доверять советам одноглазого адмирала — пора отдыхать.
IX. Случайный помощник
Надо разбирать Тулпара. Надеваю перчатки, которые уже насквозь мокрые. Снимаю бак. Руки дрожат от холода. Воздушный фильтр мокрый насквозь.
Когда ключ в четвёртый раз падает в грязь, а ты поднимаешь его и вытираешь о штаны — без комментариев.
Проходит минут двадцать. Вдруг — звук мотора. Другой. Не мой.
Подъезжает байкер. Старый эндуро, весь в грязи, с огромными кофрами по бокам. Лет пятьдесят, лицо обветренное, взгляд спокойный. Всё понимает без слов.
Лезет в кофр. Достаёт тряпку, баллончик с очистителем, ключ нужного размера. Откуда знает, что мне нужен именно этот? Просто знает.
Мы работаем вместе молча. Он держит, я откручиваю. Когда мотоцикл заводится — сначала кашляет, потом выравнивается, — незнакомец кивает.
— Listo.
Я полез в карман за деньгами. Он покачал головой.
— No. No.
Надел шлем. Уехал.
Я смотрю ему вслед, пока красный свет стоп-сигнала не исчезает в тумане. Я даже не спросил его имени.
X. Богота
Богота встречает размером. Семь миллионов человек, и ты чувствуешь каждого — в пробках, в шуме, в воздухе, который пахнет выхлопом и едой одновременно.
Я поднимаюсь на Монсеррат на фуникулёре. С высоты почти трёх тысяч метров Богота выглядит бесконечной.
С горы я смотрел на город. Телефон завибрировал в кармане.
— Димка?
Богота лежала внизу — бесконечная, равнодушная.
— Дима, я борщ приготовила, такой обед пропускаешь
Короткая пауза.
Брак, измеренный годами. Не романтика. Не сонеты. Кастрюля с борщом, которая ждёт тебя на любом континенте. Трогательнее любых сонетов.
XI. Музей золота
Музей золота. Это место я искал специально. Слышал о нём ещё до Колумбии.
Снаружи — обычное здание. Первые залы — спокойная музейная история. Витрины, таблички, маски с пустыми глазами. Фигурки богов. Нагрудные украшения размером с тарелку.
Экскурсовод — молодая женщина, говорит по-испански, но видит, что я не понимаю, переходит на замедленный испанский с жестами.
Она рассказывает про муисков — народ, живший здесь до испанцев. Они не считали золото деньгами. Для них металл был живым. Золото было светом солнца, застывшим в земле. Его не копили — его возвращали богам.
Именно поэтому родилась легенда об Эльдорадо.
Каждый год новый правитель проходил ритуал на озере Гуатавита. Жрецы покрывали его смолой, а поверх — золотой пылью. С головы до ног. Живая статуя. Его везли на плоту к середине озера. Он стоял и бросал украшения в воду — украшения, накопленные за год. И нырял сам.
Испанцы услышали об этом и сошли с ума. Они решили, что в озере лежат тонны сокровищ. Осушали Гуатавиту несколько раз — в XVI, XIX, XX веке. Разорились. Легенда переросла себя — Эльдорадо превратился из ритуала в город, из города в целую страну. Люди уходили в Амазонию и не возвращались. Умирали за миф, который сами же и придумали.
Я стоял у витрины, где лежит маленькая золотая фигурка — плот с людьми. Именно такой использовали в ритуале. Её нашли в пещере в 1969 году дети, игравшие у скалы.
Я подумал: вот это мне понятно. В четвёртом классе я нашёл во дворе медную монету царского времени, принёс домой и три дня был уверен, что разбогател. Отец, посмотрев, сказал коротко: «Это не золото, Димка. Это копейка». С тех пор я с большим уважением отношусь к тем, кто умеет отличать одно от другого.
XII. Сферический зал
В конце экспозиции — дверь. Круглая, массивная, как у сейфа.
Сферическая дверь за мной закрывается — мягко, но с той окончательностью, с которой закрываются только очень тяжёлые вещи. Темнота полная. Не та, что в комнате с закрытыми шторами — другая. Плотная, физически ощутимая.
Потом начинается музыка. Низкие, тягучие звуки. Удары, похожие на сердцебиение. Флейта где-то высоко. Голос без слов. Что-то древнее — так, наверное, звучали обряды у озера Гуатавита.
И тогда — свет. Медленно. Без предупреждения. Сначала едва заметно — как рассвет. Потом сильнее. Потом — сразу везде. И я понимаю: я стою в комнате, полной золота.
Стены, потолок, всё вокруг — сплошные предметы под стеклом. Тысячи изделий. Маски. Диски размером с колесо. Птицы с распростёртыми крыльями.
Несколько секунд никто не двигается.
Я стоял. Кто-то рядом тихо выдыхал — уже второй раз. Или это был я.
XIII. Сьюдад-Пердида
Но Богота припасла ещё одно. Затерянный город — Сьюдад-Пердида. Строился примерно в 800 году — на шесть веков раньше Мачу-Пикчу.
Чтобы попасть туда, нужно идти пешком четыре дня. Тысяча двести каменных ступеней в конце.
Я не пошёл. Мотоцикл стоял в подземном паркинге. Ноги отваливались после двух недель в седле. Я встретил двух немцев, которые вернулись с тропы.
— Стоит того? — спросил я.
Один подумал.
— Это просто надо видеть.
Второй добавил:
— И лучше в двадцать пять, чем в пятьдесят.
Я глянул на своё отражение в витрине. Мне уже не двадцать пять. И не тридцать пять. Некоторые места — следующая жизнь. Сьюдад-Пердида теперь первая в очереди.
XIV. К Картахене
Дальше — к морю. Дорога от Боготы идёт вниз, в жару. Пять часов — и температура поднимается с пятнадцати до тридцати двух. Снимаю куртку.К морю подъезжаю в одной футболке, мокрой от пота.
Мой дружище начинает дышать тяжелее — он не любит жару. Стрелка температуры на красной линии. Останавливаюсь у каждой заправки остыть.
Картахена начинается не с города — с запаха. Соль, рыба, жарящееся масло, что-то цветочное. Запах портового города, который жил здесь всегда.
XV. Проклятие Вернона
Старый город — внутри крепостных стен, которые строили больше ста лет. Через Картахену шло всё серебро из Перу, всё золото из Новой Гранады. Это был главный морской узел испанской империи. Именно поэтому за ним так охотились.
В 1741 году английский адмирал Эдвард Вернон привёл сюда флот — больше ста восьмидесяти кораблей, двадцать три тысячи солдат. Испанцев в городе было несколько сотен. Картахена должна была пасть.
Она не пала.
Испанский командир Блас де Лесо — одноглазый, однорукий, одноногий (мой старый знакомый с перевала) — держал крепость два месяца. Вернон отступил.
Говорят, уплывая, он проклял город. Что тому, кто придёт сюда с жадностью и силой — здесь не будет удачи.
Местный гид в белой рубашке заканчивает историю:
— Правда это или нет — не знаю. Но Картахена до сих пор стоит. А где Вернон?
XVI. Вечер в старом городе
Вечером я вышел в старый город один. Туристы расходились по ресторанам, улицы пустели.
Я шёл без цели.
Кот дремал на старой пушке у крепостной стены — лежал так, будто пушка специально для него. Старик продавал цветы из ведра с водой. Откуда-то звучала музыка, негромко.
В узкой улочке наткнулся на маленькую харчевню. Сел. Заказал arepas — кукурузные лепёшки с яйцом и сыром — и свежевыжатый сок гуанабаны. Сок был густой, белый, почти как молоко. Такого я не пил никогда. В Казахстане нет таких фруктов.
Посчитал в уме. Тот таксист в Кали забрал у меня двадцать долларов. Этот ужин стоил четыре. В этих цифрах — вся дорожная арифметика: один человек тебя обидит, а три других — накормят, напоят и отведут домой.
Я вышел к морю через старые ворота в стене. Тёплый воздух. Шум волн.
Колумбия оказалась страной, которая живёт рядом со своей историей. Не впереди неё и не позади. Рядом.
XVII. Дорога не заканчивается
Колумбия оказалась очень честной. А честность — это всегда непросто. С ней нельзя договориться.
Я проехал через горы и джунгли, через память о войне и запах кофе, через золото легенд, через одного таксиста-мерзавца и двух случайных ангелов, через тишину Картахены и ту минуту на перевале, когда я говорил с Блас де Лесо в тумане.
День триста двадцать восьмой. Завтра — Панама.
Говорят, там дорога заканчивается. Дарьенский пробел — непроходимые джунгли. Граница, которую нельзя переехать.
Но я уже давно понял: дорога не заканчивается никогда. Она просто становится другой.
⁂
Pingback: Глава 2. Панама: где два океана дышат рядом — Байкер Петрухин
Pingback: Колумбия: между страхом и свободой - Байкер Петрухин