Глава 3. Гватемала: где вулканы дышат, а камни говорят
Глава третья книги «Дорогой двух Америк» — Гватемала: где вулканы дышат, а камни говорят.
Содержание главы
Где вулканы дышат, а камни говорят
I. Граница
День триста шестьдесят второй. Почти год в дороге.
Центральная Америка осталась позади как длинный сон. Коста-Рика, Никарагуа, Гондурас, Сальвадор — страны, которые прошли через меня одна за другой, как бусины на нитке.
И вот — Гватемала.
На границе я простоял под солнцем полтора часа. Футболка на мне была уже третья за этот день. Шея покраснела и начала облазить. Мотоцикл стоял рядом, под брезентом — я прикрыл его, чтобы сиденье не раскалилось до пятидесяти градусов. Он тоже устал.
Гватемальский пограничник долго листал мой казахстанский паспорт. Поднимал глаза. Снова листал. Дошёл до штампа Ирана, потом до Бразилии.
— Вы откуда?
— Казахстан.
— Это где?
— Между Россией и Китаем. Степи.
— А туда как попадают?
— Обычно там рождаются.
Он задумался. Потом сказал что-то неожиданное:
— У меня есть двоюродный брат, который думает, что Казахстан — это где-то в Африке. Я ему завтра расскажу, что нет.
Поставил штамп.
— Добро пожаловать в страну, где земля всё ещё дышит.
Я поехал дальше. Представляя себе завтрашний разговор двух братьев за ужином — где один с серьёзным видом объясняет другому, что Казахстан не в Африке. Хорошо, когда где-то в мире о тебе случайно узнают за ужином.
II. Дорога вулканов
На горизонте стояли вулканы.
Не один. Не два. Много. Огромные, темно-серые, с дымом, поднимавшимся над вершинами.
Воздух пах серой. В Гватемале больше тридцати вулканов, три всегда активны. Фуэго, Санта-Мария, Пакая.
Я остановился и смотрел, как Фуэго дышит. байк рядом тикал, остывая.
Старик, продававший кофе у дороги, подошёл ко мне.
— Наши предки майя считали вулканы живыми. Это дома богов. Им нужно приносить подношения. Иначе они злятся.
— А сейчас?
— Сейчас люди забыли. Поэтому боги чаще просыпаются.
III. Антигуа
К вечеру я въехал в Антигуа-Гватемалу. Бывшая столица колониальной империи. Трижды разрушенная землетрясениями.
Улицы — из брусчатки. Мотоцикл на ней подпрыгивает, как старичок в трамвае. Я проехал медленно, ища хостел.
Хозяйка — сеньора Консуэло, пожилая женщина с длинной седой косой. Оглядела меня с ног до головы.
— Байк. Казахстан. Далеко.
— Далеко.
— Жена есть?
— Есть.
Консуэло удовлетворённо кивнула и пошла за кофе. На этом континенте первые три вопроса к путешественнику всегда одинаковые: откуда, куда и что жена. От ответа на третий зависит гостеприимство.
Она поставила передо мной pepian — тушёное мясо в густом соусе из семян и специй, с рисом и варёным бананом. Соус был тёмно-коричневый, почти чёрный, пахло копчёным перцем. Я такого никогда не ел. Первая ложка — и всё стало ясно: эти люди готовят еду по тому же принципу, по которому строят пирамиды. Медленно, серьёзно, с пониманием, что одно блюдо должно пережить самого повара.
Я съел всё. Консуэло посмотрела на пустую тарелку.
— У вас в Казахстане хорошо едят?
— Хорошо. Но не так.
— Вот. Сюда за этим и приезжают.
Потом она сказала, уже без улыбки:
— Здесь, в Антигуа, время идёт медленно. Землетрясение научило его этому. Когда земля часто трясётся, ты перестаёшь спешить. Потому что не знаешь, какой шаг — последний.
Ты перестаёшь спешить. Потому что не знаешь, какой шаг — последний.
IV. Арка
Утром я пошёл к арке. Арко-де-Санта-Каталина — жёлтый пешеходный мост над узкой улицей.
Я стоял под аркой и смотрел сквозь неё: впереди поднимался вулкан Агуа.
Рядом остановилась женщина с корзиной фруктов.
— Знаете, почему его зовут Агуа? Вода. В 1541 году из его кратера вырвался поток воды и грязи. Уничтожил первую столицу.
— Вулкан может быть не только огнём. Иногда он — вода. Иногда — пепел. Иногда — молчание. Но всегда он — выбор. Или ты его уважаешь, или он тебя учит.
V. Чичикастенанго
Через два дня я поехал на север — в Чичикастенанго.
Дорога через горы. Серпантин, резкие повороты, крутые обрывы. Тулпар тянул на пределе. Поднимались на три тысячи — он на такой высоте дышит тяжело, я слышал каждый его вздох.
Чичикастенанго — маленький городок в горах. По воскресеньям там знаменитый рынок коренного народа киче.
Я попал в воскресенье.
На площади — море красных, зелёных, синих платков. Толпа плотная — я пробирался, плечом расталкивая людей, в воздухе — запах копала, жареной кукурузы, чего-то кислого. Ко мне подошла женщина в четырёх юбках, с лицом, которое видело больше детей, чем я дорог. Взяла за рукав. Вытащила из мешочка пучок травы. Начала что-то объяснять на киче с огромным напором.
Я не понимал ни слова. Она перешла на испанский — тоже с жаром. Я начал ловить отдельные слова: «мужчина», «сила», «ночь», «жена». «Хорошо» и «очень хорошо» тоже было.
Я понял, что мне предлагают виагру от майя.
— Gracias. No necesito.
Она посмотрела на меня с жалостью, как смотрят на больного ребёнка. Потом на мою пыльную куртку, грязные сапоги, мешки под глазами.
— Amigo, тебе рано?
— Мне не до этого.
Она сбросила цену вдвое. Я всё равно отказался. Она что-то проворчала вслед.
VI. Санто-Томас
В центре площади — церковь Санто-Томас. Белая, с высокой лестницей.
Я поднялся. И увидел странное.
У входа на каменных ступенях горели костры. Над ними стояли люди — старики в традиционной одежде — и что-то бормотали. Размахивали курильницами с копалом. Бросали в огонь лепестки цветов, спиртное, куски хлеба.
Католический храм. Но обряд не католический.
Старик рядом объяснил тихо:
— Здесь мы молимся двум богам сразу. Иисусу — внутри. И нашим — снаружи. Испанцы построили церковь прямо на нашей древней пирамиде. Мы не стали спорить. Мы просто продолжили молиться.
— В нашей земле, амиго, ничего не умирает до конца. Оно просто прячется под новой крышей.
VII. Звонок
В хостеле в тот же вечер я сел на кровати и долго смотрел в потолок.
Связь была плохая.
— Димка, — сказала Наталья. — Я к Денису ездила с Митей. Цветы свежие поставили. Тихо там, хорошо.
— Как Митя?
— Митя держится. Работает много. Не жалуется.
Я стоял в тёмном коридоре хостела. За стеной кто-то играл на гитаре. Смех, девичий голос.
— Да.
— Как ты вообще… всё время ждёшь. Уже сколько лет.
Пауза.
— Димка, я за тебя замуж выходила, а не за шахту. И не за твой мотоцикл. Но когда ты попадаешь в дорогу — тебя не остановишь. Я это давно поняла. Я просто тебя жду, когда ты закончишь.
— А если я не закончу?
— Закончишь. Ты всегда возвращаешься.
Я рассмеялся — тихо, в кулак, чтобы никто не слышал.
Она отключилась.
VIII. Ночь в Чичикастенанго
Я не спал почти всю ночь.
Лежал на узкой кровати в маленькой комнате. Смотрел в потолок. Считал балки. Двенадцать. Тринадцатой не было — кто-то не доложил или специально оставил.
Под утро вышел во двор. Луна низкая. Где-то в горах выл пёс. В соседнем доме плакал ребёнок.
И я впервые услышал то, о чём пишут в книгах. Ла Йорона.
Ну, почти услышал. Не знаю. Может, показалось.
Где-то далеко раздался длинный, тонкий, почти женский плач.
Легенда говорит: Ла Йорона — женщина, которая в безумии утопила своих детей и теперь бродит по ночам, ищет их. Плачет у воды. У перекрёстков.
Мне было нехорошо. Не от страха, от тоски.
Я подумал: если это Йорона — я понимаю её. Человек, потерявший самое дорогое и не знающий, куда идти.
И ещё я подумал: а не стал ли я сам немножко такой вот Йороной? Человеком, у которого всё самое дорогое — дома, но он зачем-то идёт, и идёт, и идёт. А потом удивляется, что ночью в чужих горах ему одиноко.
Я достал из кармана фотографию сыновей. Митя и Денис, лет восьми. У подъезда в Сарани. С велосипедом. Смеются. Денис смотрит прямо в камеру — и мне всегда кажется, что он смотрит на меня. Из того далёкого двора — в этот день, в эту точку на карте, куда бы она ни привела. Как будто говорит: «Я с тобой, пап. Езжай».
Я смотрел на неё при свете луны и говорил себе: вот ради чего. Ради того, чтобы они знали — их отец видел мир. Не сидел на шахте, как мой отец. А пошёл и увидел.
Но другой голос внутри спрашивал: а ты уверен, Димка, что им это нужно? Может, им нужен был просто отец.
Я убрал фотографию. Вернулся в хостел.
Решил: утром еду к озеру Атитлан. Туда, где, по местным поверьям, люди находят ответы.
IX. Атитлан
Атитлан лежит в кратере древнего вулкана. Три вулкана вокруг него — Атитлан, Толиман, Сан-Педро.
Писатель Олдос Хаксли сказал, что Атитлан — самое красивое озеро в мире.
Я бы не стал спорить.
Атитлан — это красота, от которой внутри становится так тихо, что ты слышишь собственную кровь. Озеро лежит в чаше гор, тёмно-синее, неподвижное, и в его поверхности отражается не небо — а что-то другое, чего ты не видел, пока не приехал сюда. Тело перестаёт существовать. Остаётся только взгляд.
Я приехал в деревню Сан-Марко-ла-Лагуна. Сюда со всего мира съезжаются люди, которым нужно что-то «найти в себе».
В хостеле девушка из Лос-Анджелеса, лет двадцати пяти, с длинными дредами и татуировкой санскрита, спросила меня за завтраком:
— С какой практикой вы приехали?
— С байком.
— Это ваш путь?
— Это моя машина.
— Круто. А духовно?
Я задумался.
— Духовно я приехал, чтобы перестать бояться за своего сына.
Она сказала, что это очень глубоко. Потом ушла медитировать. А я доел яичницу и пошёл искать старуху — потому что девушка из Лос-Анджелеса меня чему-то точно не научит, а старуха, если повезёт, — да.
X. Старуха у воды
На третий день я её встретил.
Старая женщина из народа цутухиль. Сидела у воды на плоском камне и перебирала какие-то травы.
Я сел рядом.
Она посмотрела на меня без удивления.
— У тебя что-то болит.
Я промолчал.
— Душа
Я поднял глаза. Она смотрела на озеро.
— Вода показывает.
Она сказала это просто. Не как оракул. Как женщина, которая слишком давно живёт у воды и научилась её читать. Так люди в Казахстане читают степь — по следу, по запаху, по дыму на горизонте.
— Наш народ верит: в Атитлане живут духи предков. Они не умерли. Они ушли под воду.
— Что мне делать?
— Ты приехал не зря. Ты думаешь, ты выбрал этот путь. Но на самом деле дорога выбрала тебя.
Она положила мне в ладонь сухую травинку.
— Это — подношение вулкану. Поднимись на один. Отдай огню. И спроси у огня то, что не можешь спросить у людей.
XI. Акатенанго
Через день я стоял у подножия Акатенанго. Высота — 3976 метров. Восхождение — два дня.
Я пошёл с группой — четверо европейцев и два местных проводника.
Тулпар остался в хостеле, под присмотром. Я чувствовал странное — впервые за месяцы я шёл не на нём. Ноги были ватными, не привыкшими к нагрузке: триста с лишним дней я сидел, а не ходил.
Первые часы — кукурузные поля. Потом — облачный лес, сырой, замшелый. К третьему часу куртка набрала воды, как губка, — она потяжелела килограмма на два и прилипла к спине. Каждый шаг вверх отзывался в коленях тупой горячей болью, как будто кто-то вбивал в сустав деревянный клин. Я хватал ртом воздух, но воздух на этой высоте был жидкий, разбавленный, и лёгкие работали вхолостую, как мотор на нейтралке. Рюкзак натёр правую ключицу до крови — почувствовал, когда на привале снял и прилипла футболка.
Пить хотелось постоянно. Я брал с собой три литра воды и на середине подъёма понял, что этого мало. Проводник Марко, увидев мой взгляд, протянул свою бутылку.
— Пей. У меня ещё есть.
На высоте около 3200 я понял, что умираю.
Это была не метафора. Я сидел на камне, тяжело дыша, и считал вдохи. В голове крутилось: тебе пятьдесят два года. Ты работал в шахте одиннадцать лет. У тебя прокуренные лёгкие, которые никто не отменял.
Мимо меня прошла немка лет шестидесяти пяти с двумя треккинговыми палками, розовощёкая, как ребёнок. Улыбнулась:
— Ganz einfach, nicht?
«Совсем не сложно, правда?»
Я посмотрел ей вслед.
Встал и пошёл дальше. Из чистого упрямства — чтобы немка за шестьдесят пять не оказалась сильнее меня. Это, кстати, очень сильная мотивация. Рекомендую всем мужчинам за сорок.
XII. Кетцаль
Меня догнал проводник Марко. С татуировкой на запястье — птица с длинным хвостом.
— Кетцаль. Наша птица. Национальный символ.
Он рассказал её историю.
Много веков назад против конкистадора Педро де Альварадо вышел великий вождь майя — Текун Уман. У Текуна была птица-покровитель, кетцаль. Она летала над ним в бою.
В последнем сражении Альварадо пронзил Текуна копьём. Кетцаль опустилась на грудь вождя. И её перья пропитались его кровью. С тех пор у кетцаля красная грудь.
— У нас говорят: кетцаль не живёт в клетке. Если поймать — он умирает.
XIII. Извержение
К вечеру мы дошли до лагеря. Прямо напротив Фуэго.
Мы сидели вокруг костра, пили горячий шоколад, ждали.
Фуэго нас не разочаровал.
Сначала — низкий гул. Потом — вспышка. Из кратера вылетел огненный столб — и земля под нами вздрогнула. Не метафорически: камень, на котором я сидел, дёрнулся, и я схватился за него ладонями. Столб был красно-оранжевый, раскалённый, он рос вверх и раздувался, как гигантский цветок. Лава потекла вниз — не быстро, а вязко, медленно, как расплавленный металл на заводе. Грохот дошёл через четыре секунды — басовый, утробный, он прошёл через грудную клетку насквозь, и я почувствовал его рёбрами.
Это не фейерверк. Это планета, которая показывает, что она живая.
Группа кричала, фотографировала. Я сидел молча. Достал из кармана травинку старухи.
Я пошёл к краю площадки — туда, где ветер дул в сторону Фуэго. И отпустил травинку в воздух. Она улетела в темноту.
XIV. Ночь на вулкане
Ночью на Акатенанго было холодно до костей. Спальник я взял старенький — думал, выдержит. Не выдержал. К часу ночи я лежал, сжавшись в комок, в носках и шапке, и думал, что жар — это всё-таки лучше, чем холод.
Я смотрел на звёзды. Их было больше, чем я когда-либо видел. Фуэго, продолжавший извергаться раз в час-два, подсвечивал всё вокруг красным.
Я понял одну вещь.
Я ехал через Америки — и смотрел на внешний мир. А дорога — внутри.
Каждый километр менял во мне что-то маленькое. Каждая встреча оставляла маленькую царапину или маленький шрам.
По этой карте шла дорога. От Казахстана — до Гватемалы. И эта дорога была уже нарисована. Она была во мне.
XV. Возвращение
Утром мы спустились. Я добрался до хостела в Антигуа. Байк стоял там, где я его оставил. Я похлопал его по баку.
— Я вернулся, дружище.
Сеньора Консуэло снова налила мне кофе. Я сидел во дворе. Пальмы качались. Где-то в горах дышал Фуэго. Может, это совпадение. Может, моя травинка не долетела даже до кратера.
Но я отдал то, что мог отдать. А дальше — уже не моё.
XVI. Тикаль
Перед тем как уехать из Гватемалы, я сделал крюк. На север. В джунгли Петена. В Тикаль.
Древний город майя, заброшенный тысячу лет назад. Пирамиды в джунглях.
Я приехал под вечер. Купил билет. Пошёл один по тропе.
Обезьяны кричали в кронах. Туканы перелетали от дерева к дереву. Воздух тяжёлый, влажный.
Из-за листвы поднялся Храм Великого Ягуара. Сорок пять метров. Острая вершина. Камни, сложенные больше тысячи лет назад людьми, имён которых уже никто не помнит.
Я поднялся на соседнюю пирамиду — Храм IV, самую высокую. С её вершины виден лес до горизонта. И из леса, как острые зубы, торчат вершины других пирамид.
Солнце садилось.
Я сидел и думал: здесь была цивилизация. Миллионы людей. Города, обсерватории, календари. Они исчезли. Джунгли вернулись. Остались только камни.
И всё-таки камни — говорят.
Майя ушли. Но их потомки до сих пор зажигают копал на ступенях испанской церкви. Их птица до сих пор — символ страны. Их вулканы до сих пор дышат.
И это — победа, которую нельзя отобрать.
XVII. Дорога на север
Утром я выехал из Петена. День триста семьдесят восьмой.
В кармане — маленькое кетцалевое перо. Подарок Марко.
— Возьми. Напоминание. Кетцаль не живёт в клетке.
На последнем гватемальском повороте я остановился. Посмотрел назад.
За спиной — вулканы. Озеро с духами предков. Жёлтая арка Святой Каталины. Костры на ступенях католической церкви. Плач Йороны в ночи. Пирамиды в джунглях. Старуха у воды. Наташа, которая терпеливо ждёт.
Всё это теперь ехало со мной.
Я надел шлем. Завёл мой коньа.
И поехал — туда, где земля ещё не кончилась.
⁂
