Глава 4. Куба: остров, застывший во времени
Глава четвёртая книги «Дорогой двух Америк» — Куба: остров, застывший во времени.
Содержание главы
Остров, застывший во времени
Глава четвёртая
I. Отступление от маршрута
День триста семьдесят девятый. Гватемала-Сити.
Я стоял у стойки регистрации авиакомпании Cubana de Aviación с билетом в одну сторону и рюкзаком — без мой байка. Впервые за весь маршрут я летел, а не ехал. Ощущение, как будто вышел из дома без штанов — вроде всё на месте, но чего-то принципиально не хватает.
Тулпар остался у сеньоры Консуэло, в хостеле в Антигуа. Она пообещала его охранять. «Как мужа», — сказала она. «Только мужа у меня давно нет, а мотоцикл вон какой красавец». Я оставил ей сто долларов за десять дней стоянки. Она отнекивалась. Я положил на стол — к этому методу я привык ещё в Панаме.
Куба. На Кубу я хотел попасть с самого начала путешествия. Ещё дома, в Алматы, когда прокладывал маршрут, я обвёл Кубу красным кружком — единственный остров, ради которого был готов оставить свой байк. На Кубу мотоцикл не завезёшь без месяца бумаг и карнета де пассаж — а у меня столько времени не было. И столько терпения — тоже. Но мне повезло и в последний момент мне удалось найти правильных людей и быстро оформить все документы.
Самолёт был старый, видавший виды. Кресла скрипели при каждом движении — и при некоторых движениях, которых я не делал. Кондиционер работал через раз. Стюардесса раздала карамельки из бумажного пакета — жест трогательный и немного тревожный одновременно: когда тебе дают карамельку перед полётом, хочется спросить, не прощальная ли она.
Рядом со мной сидел мексиканец — кардиолог из Гвадалахары, который летел в Гавану на медицинскую конференцию. Он сказал:
— На Кубе лучшая медицина в Латинской Америке. Они бедные, но врачи — лучшие. У них больше врачей на душу населения, чем в Швейцарии. Кубинские доктора работают в шестидесяти странах мира. Парадокс: страна, где нет аспирина в аптеке, экспортирует хирургов.
Я подумал — парадоксов мне не занимать. Я шахтёр из Сарани, который летит на Кубу из Гватемалы. Парадокс на парадоксе.
II. Гавана
Гавана ударила по всем чувствам сразу. Не по очереди — одновременно. Как джазовый оркестр, в котором все инструменты вступают с первой ноты.
Первое — цвет. Дома в Старой Гаване раскрашены в голубой, розовый, жёлтый, терракотовый — но не яркий, а выцветший, как будто их красили пятьдесят лет назад и с тех пор только мыли дождём. Стены облупились так, что под розовой краской проступала голубая, под голубой — жёлтая, а под жёлтой — голый кирпич. Весь город — палимпсест. Слой за слоем, эпоха за эпохой. Балконы покосились и висели над улицей, как выдвинутые ящики старого комода. Кованые решётки — ещё испанские, ещё колониальные — ржавели в элегантных завитках. Лепнина осыпалась и хрустела под ногами, как битое печенье. И всё это вместе было не разрухой, а красотой — как у старика, чьё лицо красивее, чем было в молодости, потому что на нём написана жизнь.
Второе — звук. Музыка отовсюду. Из окон — сон (тихие, медленные баллады), из баров — румба, с перекрёстков — сальса. На каждом углу — кто-то играет. Три мужика на перекрёстке Обиспо и Офисиос играли на гитаре, маракасах и бонго, перед ними стоял картонный стаканчик для монет — в нём лежали два песо и одна пуговица. Они играли не ради денег — они играли, потому что иначе не умели. Музыка на Кубе — это не профессия. Это физиология. Как дыхание.
Третье — запах. Сигарный дым — густой, сладковатый, обволакивающий. Кофе — крепкий, жжёный, из каждой второй двери. Солёный ветер с Флоридского пролива. И бензин — особый бензин, от старых «Шевроле» пятидесятых годов, которые до сих пор ездят по улицам, как живые музейные экспонаты. Запах их выхлопа отличается от современного — он маслянистый, с привкусом свинца, с ноткой горячего железа. Запах прошлого.
Я снял комнату в casa particular — частной квартире, которую хозяева сдают туристам. Система, рождённая из бедности и превратившаяся в национальную индустрию гостеприимства. Хозяйка — донья Мерседес, шестидесяти трёх лет, вдова, бывшая школьная учительница математики. Худая, прямая, с короткими серебристыми волосами и голосом, от которого дети в школе, видимо, замолкали мгновенно. И одновременно — голосом, от которого хотелось слушаться.
— Откуда?
— Казахстан.
Она подняла брови. Медленно. Как поднимают занавес.
— Советский Союз?
— Бывший Советский Союз. Казахстан. Независимость с 1991 года.
— А-а-а! ¡Compañero!
И обняла меня.
Это было первое объятие от незнакомого человека за всё путешествие, которое имело историческую причину. Куба и Казахстан — дети одного союза. Развалившегося, забытого, проклятого и оплаканного — в зависимости от того, кого спросишь. Но для женщины, которая в шестидесятых училась по советским учебникам (она показала мне потрёпанный учебник алгебры — «Москва, издательство Просвещение, 1967 год»), слушала Гагарина по радио и танцевала под песню «Подмосковные вечера» на школьном вечере, — я был не турист. Я был свой.
Она поставила передо мной чашку крепчайшего кубинского кофе — cafecito. Маленький, как напёрсток. Густой, как нефть. Сладкий до звона в висках. Я выпил его одним глотком — по-шахтёрски. Она засмеялась — громко, от живота.
— У нас так только строители пьют. Вы строитель?
— Шахтёр.
— Ещё лучше. У нас в Моа есть никелевые шахты. Советские инженеры их строили в пятидесятых. Половина оборудования — с кириллическими надписями. Вы — как родственник.
III. Старая Гавана
Утром я пошёл в Старую Гавану.
Habana Vieja — объект ЮНЕСКО с 1982 года. Но выглядит не как музей, а как город, в котором остановилось время. Кафедральный собор (1777 год, барокко, асимметричные башни — одна толще другой, потому что по узкой улочке рядом должен был проезжать экипаж) на площади, которую мостили рабы. Большой театр Гаваны — один из старейших оперных театров в Америке, на фасаде — скульптуры, которые выглядят так, будто пытаются убежать из здания. Крепость Ла-Кабанья на другой стороне залива — построенная испанцами в XVIII веке для защиты от пиратов. Самая большая крепость, которую Испания построила в Америке. Кубинцы шутят: «Когда король Испании увидел смету, он взял подзорную трубу и сказал — за такие деньги она должна быть видна из Мадрида».
Я ходил по узким улицам, фотографировал дома, уворачивался от велорикш. Дети играли в бейсбол прямо на мостовой — палкой по теннисному мячу. Бейсбол на Кубе — религия. Не футбол, как во всей остальной Латинской Америке, а именно бейсбол — наследие тех времён, когда Куба была в орбите США. Старики сидели на стульях перед домами и курили. Женщины развешивали бельё на верёвках между балконами, и бельё сушилось над улицей, как цветные флаги.
На улице Эмпедрадо я зашёл в бар «Ла Бодегита дель Медио» — тот самый, куда, по легенде, ходил Хемингуэй. На стене висела его фраза: «Мой мохито — в Бодегите, мой дайкири — во Флоридите». Правда ли Хемингуэй это писал — спорят до сих пор. Его биографы говорят, что он предпочитал «Флоридиту» и в «Бодегите» бывал редко. Но фраза прилипла — как панамские шляпы к Панаме. Бар был забит туристами. Мохито стоил пять долларов — при средней зарплате кубинца двадцать пять. То есть один мохито — пятая часть месячного дохода учителя. Я выпил его с чувством классовой вины.
Потом вышел и пошёл на Малекон — набережную, тянущуюся вдоль всей Гаваны. Восемь километров бетонной стены, за ней — Флоридский пролив. На той стороне — Флорида, сто семьдесят километров. Так близко — и так далеко. Люди отсюда пытались доплыть на автомобильных камерах, на самодельных плотах, на чём угодно. Многие не доплыли.
Вечером на Малеконе сидят все. Влюблённые, рыбаки, старики, музыканты, подростки с бутылкой рома. Волны бьют в стену и обдают брызгами — солёная пена летит на рубашки, на лица, на гитары, и никто не уходит. Это — гостиная Гаваны. Диван города.
Я сел на стену. Смотрел на закат. Справа — крепость Морро с маяком (он горит с 1845 года — каждый вечер, без перерыва, сто восемьдесят лет). Слева — силуэты Ведадо. Небо стало розовым, потом оранжевым, потом — фиолетовым. Вода в проливе — чёрная, тяжёлая, блестящая.
Рядом сидел старик в белой рубашке. Курил сигару. Толстую, тёмную, настоящую гаванскую — не ту, что продают туристам в коробках с портретом Че, а домашнюю, скрученную руками, с рваными краями. Увидел, что я смотрю.
— Хочешь?
— Спасибо, не курю.
— Все некурящие на Кубе начинают курить. Это остров. Здесь без сигары — как без паспорта.
Он помолчал. Затянулся. Выдохнул дым, и дым полетел в сторону Флориды — как всё на этом острове, что хочет уплыть.
— Откуда ты?
— Казахстан.
— О. Советский человек.
— Бывший.
— Мы тоже бывшие. Все мы бывшие чего-то. Бывшие испанцы. Бывшие американцы. Бывшие советские. А настоящие — чего?
Хороший вопрос. Я не ответил. Он и не ждал. Вопрос был не ко мне. Вопрос был к проливу.
IV. Машина времени
На следующий день я взял экскурсию по Гаване на старом американском автомобиле.
Это то, ради чего половина туристов и приезжает. Кубинские «алмендроны» — так здесь называют старые «Шевроле», «Бьюики», «Форды» пятидесятых годов. Когда после революции 1959 года США наложили эмбарго, новые машины перестали поступать. Полностью. На шестьдесят лет. Кубинцы стали чинить старые — и чинят до сих пор. На острове около шестидесяти тысяч классических американских автомобилей. Больше, чем во всех музеях мира вместе взятых.
Мой водитель — Орландо, лет сорока пяти, весёлый, с золотым зубом и в белой гуаябере — вёл розовый «Шевроле Бел-Эйр» 1957 года. Внутри — кожаные сиденья (перетянутые раз двадцать), руль огромный, как штурвал корабля, приборная панель хромированная, с круглыми стрелочными приборами, каждый из которых показывал что-то своё и ни один — правду.
— Этой машине шестьдесят пять лет, — сказал Орландо с гордостью, которую я видел только у казахов, когда они говорят о лошадях. — Она старше моей матери.
— Как она ещё ездит?
— Потому что я её люблю. Если ты любишь машину — она не умрёт. Если ты её бросишь — она рассыплется за год. Это как с женщиной. Только дешевле.
— А двигатель оригинальный?
Орландо засмеялся — золотой зуб сверкнул.
— Амиго, тут ничего оригинального нет. Двигатель — от «Тойоты» девяностых. Коробка — от «Хёндай». Радиатор — от «Мерседеса». Тормоза — от «Лады». Мы тут из пяти машин собираем одну. Это не реставрация. Это — Франкенштейн.
Я подумал о Тулпаре, которому в Яварице панамский мужик заменил карбюратор без единого слова. Каждая машина — сумма всех людей, которые её чинили. Мой мотоцикл — тоже Франкенштейн. Казахстанско-панамско-колумбийский.
Орландо возил меня по всему городу три часа. Площадь Революции с огромным портретом Че на здании МВД (не нарисованным — сваренным из стальных балок, чтобы не выцветал). Кладбище Колон — пятьдесят шесть гектаров мрамора, где могилы такие, что каждая — как маленький дворец. Кубинцы говорят: «Мы живём хуже, чем наши мёртвые». Капитолий — копия вашингтонского, только на метр выше (кубинцы в 1929 году специально добавили метр — из принципа).
В конце он остановился у крепости Ла-Кабанья. Заглушил мотор. Стало тихо.
— Знаешь, что тут было после революции?
— Что?
— Тюрьма. Че Гевара здесь руководил трибуналами. Батистовских офицеров. Осведомителей. Палачей старого режима. Расстреливали у этой стены. — Он кивнул на каменную стену с выбоинами. — Революция — это не только флаги, амиго. Это ещё и кровь. Мы об этом не любим говорить. Но стена — вот она. Стоит.
Он замолчал. Я тоже.
В Казахстане у нас тоже есть такие стены. АЛЖИР — Акмолинский лагерь жён изменников Родины. Карлаг. Степлаг. Мы знаем, что такое, когда идея — любая идея, даже самая справедливая — начинает убивать людей ради себя самой.
V. Виньялес
Из Гаваны я поехал на автобусе в Виньялес — долину на западе острова, в провинции Пинар-дель-Рио. Три часа по дороге, вдоль которой стоят люди с табличками — автостоп здесь не просто транспорт, а государственная политика: водители государственных машин обязаны подбирать попутчиков. Закон.
Виньялес знаменит двумя вещами: моготами и табаком.
Моготы — карстовые скалы, которые поднимаются из равнины как зелёные холмы с отвесными боками. Похожи на спящих великанов, укрытых одеялом из пальм и лиан. Их тут десятки — они стоят среди полей, как фигуры на шахматной доске. Геологи говорят — некоторым двести миллионов лет. Когда они формировались, динозавры ещё не появились. Они пережили всё: ледниковые периоды, метеориты, испанцев, Фиделя. Стоят.
Я остановился у табачной фермы. Дорожка из красной глины, по бокам — банановые деревья, в конце — сушильный сарай, крытый пальмовыми листьями. Внутри пахло так, как, наверное, пахнет само время: земля, влага, сухой лист, дым и что-то сладковато-горькое, от чего хотелось дышать медленнее.
Хозяин — дон Алехандро, лет семидесяти, в соломенной шляпе, с руками, которые были тёмнее табачного листа, который он скручивал. Пальцы — широкие, потрескавшиеся, с навеки въевшейся табачной пылью под ногтями. Он делал сигары вручную — от сбора до скрутки. Всю жизнь. Его отец делал. Его дед делал. Четыре поколения табачников. Табачная династия.
— Попробуй.
Он протянул мне сигару. Свежескрученную. Ещё влажную, тёплую от его рук. Размером с указательный палец — не толстую туристическую, а тонкую, рабочую.
Я не курю. Не курил никогда, кроме пары раз в армии, когда угостили — и то закашлялся до слёз, а сержант сказал, что с такими лёгкими мне в шахте не выжить. Выжил, правда. Но здесь, на Кубе, отказаться было невозможно. Это как отказаться от бешбармака в казахском доме. Оскорбление. Культурное преступление.
Я затянулся.
Первый вдох обжёг горло мягким, густым жаром — не как от сигареты, а глубже, медленнее. Дым заполнил рот привкусом сырой земли, какао-бобов и чего-то древесного — кедра, может быть, или мокрой коры после дождя. Я закашлялся — и кашель был такой, что слёзы брызнули сами, а в носу защипало так, будто я нырнул в хлорированный бассейн. Дон Алехандро засмеялся — тихо, беззвучно, одними плечами.
— Осторожно. Это не сигарета. Это — растение. Его не курят — его пробуют.
Я попробовал ещё раз. Медленнее. Не вдыхая глубоко. Держа дым во рту, как вино. И почувствовал — что-то древнее. Как будто дым несёт в себе весь этот пейзаж: красную землю, зелёные моготы, тёплый ветер с Карибского моря. Пятьсот лет в одном вдохе.
Дон Алехандро сидел рядом и курил свою сигару молча. Мы смотрели на долину. Коровы бродили между моготами. Где-то кричал петух. Вдалеке мулатка в жёлтом платье несла на голове корзину с фруктами — медленно, прямо, как модель на подиуме.
— Знаешь, что я тебе скажу, амиго, — он выдохнул дым, и дым поплыл к моготам. — Табак — это единственное, что у нас осталось от индейцев таино. Они жили здесь до испанцев. Испанцы их уничтожили. Всех. За пятьдесят лет — ни одного. Болезни, рабство, убийства. Триста тысяч человек — в ноль. Но табак остался. И каждый раз, когда я скручиваю сигару, — я делаю то же, что они делали пятьсот лет назад. Точно так же. Теми же движениями. На той же земле.
Он посмотрел на свои руки. Тёмные, жилистые, потрескавшиеся.
— Иногда я думаю — может, это их руки. Может, они через меня продолжают.
VI. Тринидад
Из Виньялеса я доехал автобусом до Тринидада — города-музея на южном побережье. Шесть часов дороги через весь остров. За окном — сахарный тростник до горизонта (Куба когда-то была крупнейшим производителем сахара в мире — «сахарница планеты»), королевские пальмы (национальное дерево — на гербе), быки, впряжённые в плуг. Двадцать первый век за окном автобуса выглядел как девятнадцатый.
Тринидад основан в 1514 году Диего Веласкесом — одним из первых конкистадоров Карибов. Это третий по возрасту город, заложенный испанцами в Америке. И с XVI века он практически не менялся. Мощёные булыжником улицы — круглый камень, по которому цокают подковы лошадей (здесь лошади — транспорт, не развлечение). Дома с деревянными ставнями, цветные, приземистые, с внутренними дворами, откуда доносился запах жареного чеснока и мокрой земли. Площадь Майор с церковью, где на ступенях сидят музыканты и играют «Guantanamera» для туристов — и для себя.
Тринидад разбогател на сахаре и рабах. В XVIII–XIX веках это был один из центров работорговли в Карибском бассейне. Сахарные бароны строили особняки, а рабы умирали на плантациях — по десять тысяч в год. Красивые дома, которыми любуются туристы, построены на этих костях. Тринидад об этом помнит. На стенах музея — цепи, кандалы, клейма. Их не прячут.
Вечером я сидел на ступенях Casa de la Música — открытой террасы на площади, где каждый вечер начинается сальса. Живая музыка — трубы, тимбалес, клаве (две деревянные палочки, которые задают ритм всему). Люди танцуют прямо на площади. Старики, дети, туристы, местные — все вместе. Мулатка лет двадцати вывела на площадку деда лет восьмидесяти — и он двигался так, что я забыл, как дышать.
Ко мне подсел парень лет двадцати пяти. Тонкий, чёрный, с серьёзным лицом и очками в толстой оправе. Представился — Йоэль. Оказалось — учитель физики.
— Учитель физики?
— Да. Зарплата — двадцать пять долларов в месяц. Но образование бесплатное. Медицина бесплатная. Квартира — бесплатная. Еда по карточкам — есть. Жить можно. Скучно — но можно.
— А ты хочешь уехать?
Он посмотрел на меня долго. Поправил очки. Посмотрел на площадь, где танцевали.
— Все хотят. И никто не уезжает. Потому что Куба — это не страна. Это семья. А из семьи не уходят. Даже если семья бедная. Даже если семья сумасшедшая.
Он помолчал. На площади трубач взял высокую ноту — долгую, пронзительную, как крик.
— Знаешь, что держит нас здесь? Не Фидель. Не партия. Не полиция. Музыка. У нас — лучшая музыка в мире. И если ты родился в этой музыке — ты не можешь жить без неё. А за границей — музыка не та. Ноты те же, но воздух другой. Сальса в Майами — это не сальса. Это фотокопия.
Я подумал: в Казахстане тоже так. Кюй. Домбра. Когда ты слышишь домбру после долгого отсутствия — внутри что-то физически расправляется. Как будто кто-то расплёл узел, который ты даже не замечал.
VII. Гуихес
В Тринидаде я услышал про гуихес.
Местная легенда — маленькие существа, похожие на тёмнокожих гоминидов, живущие в пресноводных водоёмах Кубы. Ростом с ребёнка. Глаза большие, блестящие. Любят шутить — прячут вещи, пугают рыбаков, переворачивают лодки. Иногда — помогают. Чаще — вредят. Как дети, которых никто не воспитывает.
Хозяйка гостевого дома — пожилая мулатка Розалия, с руками, навеки пахнущими чесноком и мятой, — рассказывала о них как о реальных соседях.
— Мой дед видел одного. В реке Каоначе. Маленький, чёрный, мокрый. Сидел на камне и ел рыбу. Дед подошёл — он нырнул. И больше не показывался. Обиделся, наверное.
— А вы верите?
— Амиго. Я верю в гуихес так же, как верю в Фиделя. Я его тоже никогда не видела. Но он точно был.
Я рассмеялся. Потом подумал: на Кубе вообще всё так — между верой и шуткой нет границы. Они верят и смеются одновременно. Может, поэтому выживают.
Ночью я вышел к маленькой реке за городом. Сел на камень. Тёплый ночной воздух — градусов двадцать пять, влажный, как полотенце. Цикады. Лягушки — маленькие кубинские лягушки-коки, самые маленькие в мире, меньше ногтя, но звук издают такой, что слышно за километр. Вода журчала тихо, почти нежно.
Я сидел и думал: в каждой стране, через которую я проехал, есть свои маленькие невидимые существа. Nuchu в Панаме. Аруахи в Казахстане. Духи предков в Атитлане. Ла Йорона в Гватемале. Белый Кадехо в Сальвадоре. Гуихес на Кубе. У каждого народа — свой ответ на вопрос: кто ещё живёт рядом с нами, кроме нас?
И, может быть, самый правильный ответ — не знать точно. Просто допускать.
VIII. Санта-Клара
Перед возвращением в Гавану я заехал в Санта-Клару. Город в центре острова, который решил судьбу революции.
Декабрь 1958 года. Че Гевара ведёт триста бойцов против гарнизона Батисты — три тысячи солдат, бронепоезд, артиллерия. Партизаны бульдозером разобрали железнодорожные пути. Бронепоезд сошёл с рельсов. Солдаты Батисты сдались. Через два дня диктатор бежал из страны. Революция победила.
Здесь — огромный мемориал Че: бронзовая статуя (семь метров, с автоматом и рукой в гипсе — он сломал руку во время боя), музей, мавзолей. Тело Че нашли в Боливии в 1997 году — через тридцать лет после расстрела — и перевезли сюда. Тридцать лет он лежал в безымянной могиле. Теперь — под мрамором, с вечным огнём.
Я постоял у мемориала. Утро. Будний день. Рядом стояла группа кубинских школьников в красных галстуках — у каждого на рубашке значок с Че. Учительница — молодая, с длинными волосами, в очках — говорила тихо, но слышно:
— Дети, запомните. Че не был кубинцем. Он был аргентинец. Врач. Он приехал сюда, потому что верил в справедливость. И умер в Боливии, потому что верил, что справедливость — не только для одной страны.
Я стоял и думал: вот человек, который оставил Аргентину, поехал на Кубу, потом в Конго, потом в Боливию. Он всю жизнь ехал. Как я. Только он ехал за идеей, а я — за дорогой. И он, и я — не могли сидеть на месте. Мир звал куда-то.
Разница — он знал, зачем едет. Я — до сих пор выясняю.
IX. Ром и прощание
В последний день на Кубе я купил ром.
Не «Havana Club» из дьюти-фри. Я нашёл в деревне под Тринидадом маленькую семейную дистиллерию — в сарае с жестяной крышей, у ручья, откуда брали воду. Старик по имени Панчо — шестидесяти с чем-то лет, в шлёпанцах и рваных шортах — делал ром из тростника, который он же и выращивал. Весь цикл: от посадки до бутылки. Ром был светлый, немного мутный, с привкусом карамели, дыма и чего-то цветочного, чему я не нашёл названия.
Панчо налил мне рюмку — из жестяной кружки, потому что рюмок у него не было.
— Это — не для туристов. Это — для друзей.
Я выпил. Мягкий, тёплый, с длинным послевкусием, которое начиналось карамелью, а заканчивалось чем-то горьким, как дым от костра.
— Сколько?
— Пять долларов за бутылку.
Я купил две. Одну — себе. Вторую — на потом. На какой-нибудь особенный вечер, который я пока не знаю, но который точно будет.
Потом я сидел на веранде у доньи Мерседес, пил её cafecito (одним глотком, как полагается шахтёру), и думал.
Куба — это страна, которая застыла. Не умерла — застыла. Как муха в янтаре. Внутри — всё живое: музыка, люди, страсть, юмор, ум. Учитель физики знает формулу ядерного распада, но не может купить туфли. Механик собирает из пяти машин одну — и она ездит. Табачник скручивает сигару так же, как его прадед, — и в этом жесте больше истории, чем во всех учебниках. Но снаружи — стены облупились, машины из пятидесятых, зарплата двадцать пять долларов, интернет по карточкам.
И самое удивительное — кубинцы не жалуются. Они шутят. Они танцуют. Они играют на гитаре на углу за два песо и пуговицу. Они живут в ритме, который не подчиняется экономике.
Но тут же я одёрнул себя: легко так романтизировать, когда ты турист и через два дня улетишь. Для учителя Йоэля, который получает двадцать пять долларов, знает законы термодинамики и не может купить новые очки, — это не философия. Это — жизнь. Каждый день. Без билета обратно.
X. Обратно
Из Гаваны я улетел обратно в Гватемала-Сити. Я поправил рюкзак — в котором теперь лежали две бутылки деревенского рома, сигара от дона Алехандро и маленькая деревянная фигурка гуихес, которую вырезал мне Панчо-ромщик на прощание. Грубая, кривоватая, с большими глазами и ухмылкой — похожа на самого Панчо, если бы тот был ростом с палец.
Коллекция защитников пополнилась. Nuchu из Панамы. Перо кетцаля из Гватемалы. Гуихес из Кубы.
Три nuchu. Три страны. Три ответа на один и тот же вопрос — кто охраняет тебя в дороге.
Я надел шлем. Завёл мотор. Впереди был Сальвадор. Потом Гондурас. Потом — всё остальное.
И поехал.
⁂
Pingback: Глава 5. Сальвадор: маленькая страна большого огня — Байкер Петрухин
Pingback: Глава 3. Гватемала: где вулканы дышат, а камни говорят - Байкер Петрухин