Глава 6. Гондурас: страна, вышедшая из глубин
Глава шестая книги «Дорогой двух Америк» — Гондурас: страна, вышедшая из глубин.
Содержание главы
- I. Граница
- II. Дорога к Копану
- III. Лестница иероглифов
- IV. Стелы
- V. Жук-посланник
- VI. Вечер с Маркусом
- VII. Цивилизация — это договор
- VIII. Комаягуа
- IX. Звонок Эрнесто
- X. Йоро
- XI. К морю
- XII. Паром
- XIII. Роатан
- XIV. Шторм
- XV. Бабушка
- XVI. Когда жук оказался прав
- XVII. Последний звонок
- XVIII. Дорога обратно
- XIX. Последний перевал
Страна, вышедшая из глубин
I. Граница
День четыреста второй.
Я въехал в Гондурас через пункт Эль-Амательо.
Пограничник — молодой, уставший, в мокрой от пота форме — долго изучал мой паспорт.
— И вы всё это проехали?
— Всё.
— На этом?
Кивнул в сторону моего железного коня.
— На этом.
Он задумался. Потом сказал:
— У нас говорят: «Honduras» значит «глубины». Христофор Колумб, когда вышел сюда из шторма, сказал: «Gracias a Dios que hemos salido de estas honduras». Благодарю Бога, что мы вышли из этих глубин. Так страну и назвали.
Он поставил штамп.
— Вы уже в глубинах, амиго. Посмотрим, выйдете ли.
На границе, пока я ждал штамп, я кое-что заметил. У маленькой закусочной рядом с пунктом пропуска стоял велосипед. Странно знакомый. С кожаными сумками по бокам. Не узнать его было нельзя.
Маркус.
Швейцарец сидел за столом, ел baleadas — лепёшку с фасолью и сметаной — и что-то записывал в свой блокнот. Увидел меня, узнал, улыбнулся сдержанно.
— Димитрио.
— Маркус!
Он махнул рукой — садись. Я сел. Заказал то же самое.
— Ты ведь на велосипеде. Как ты меня догнал?
— Я не догнал. Я срезал. Ты поехал через Сальвадор. Я — напрямую от Панамы, вдоль побережья. Экономичнее по километражу. Хотя, — он посмотрел на свой блокнот, — по калориям почти одинаково.
Он был серьёзен.
Я улыбнулся.
— Маркус. Ты меряешь дорогу в калориях?
— Конечно. Это же человеческое топливо. Ты измеряешь в литрах бензина. Я — в калориях. Одно и то же.
Мы ели молча. Baleadas оказались очень простой, очень сытной едой. Лепёшка, фасоль, сметана, иногда сыр. Что-то подобное делала моя бабушка — только с другим тестом и с салом. Человек везде придумывает одно и то же блюдо, только из того, что под рукой.
Маркус записал в блокнот что-то ещё и убрал.
— Я еду в Копан. А ты?
— Я тоже в Копан.
— Встретимся там, может быть.
Он допил воду. Встал. Сел на велосипед. Уехал. Я смотрел ему вслед и думал: вот человек, который едет по миру с рулеткой. И у него в этом больше порядка, чем у меня.
II. Дорога к Копану
Копан называют «Афинами майя».
Я приехал в городок Копан-Руинас под вечер. Маленький, уютный. Мощёные улочки, домики с красными крышами, лошади, привязанные у магазинов.
В хостеле меня встретил хозяин — дон Рамиро. Худой, с седой бородой, в соломенной шляпе.
— Значит, вы тот, кто едет долго.
— Люди, которые едут долго, приезжают сюда не за руинами. Они приезжают за чем-то другим. Сами ещё не знают, за чем. Но что-то их тянет.
Он налил мне кофе.
— Копан не просто город. Это книга. Люди, которые умели её читать, давно ушли. Но буквы остались.
Я спросил его про Маркуса.
— Швейцарец на велосипеде? Да, вчера у меня ночевал. Утром уехал — сказал, к водопадам на юг. Вернётся через два дня. Странный человек.
— Странный, — согласился я. — Но хороший.
III. Лестница иероглифов
Утром я был у ворот Копана.
Парк тихий. Тропические деревья. Попугаи ходят по земле, как курицы.
Escalera de los Jeroglíficos. Лестница Иероглифов.
Каменная лестница из 63 ступеней. Каждая ступень — иероглифы. Более двух тысяч знаков. Самый длинный текст, оставленный цивилизацией майя.
Я стоял перед ней и не мог пошевелиться. Тысячу триста лет назад кто-то верил, что его работа будет прочитана. А я за свою жизнь не сделал ничего, что простоит хотя бы пятьдесят лет.
Тысячу триста лет назад кто-то вырезал эти знаки. Резец в руке, пот на лбу, камень под пальцами. Этот человек верил, что его работа останется. Что потомки прочтут.
Потомки пришли. И не поняли большую часть написанного.
Лестницу сто лет назад нашли археологи в разрушенном виде. Камни собрали заново, но многие поставили не в том порядке.
Книга, которую мы пересобрали не так.
Рядом остановилась группа американцев. Один долго смотрел на иероглифы, потом спросил гида:
— А что они означают?
— Это летопись династии.
Американец кивнул, сфотографировал и сказал жене:
— Солнышко, это их алфавит.
Жена кивнула ободряюще.
Я улыбнулся. Даже иероглифы майя иногда попадают в хорошие руки. Главное — не уточнять.
IV. Стелы
На центральной площади стоят стелы. Каменные плиты, по два-три метра высотой. На каждой — изображение царя или вельможи, окружённое иероглифами.
Я ходил между ними и ловил себя на странном чувстве. Они меня видели.
Подошёл смотритель парка — пожилой мужчина в форменной кепке. Дон Мануэль.
— Первый раз здесь?
— Первый.
— И как?
— Странно. Чувствую, что на меня кто-то смотрит.
Он засмеялся.
— Все так говорят. Мы, гондурасцы, здесь работаем годами, мы привыкли. А приезжих — всегда берут.
— Майя говорили: в камне живёт ch'ulel. Душа. Когда скульптор высекал образ царя, он выдувал в камень часть его ch'ulel. Когда царь умирал, душа оставалась в стеле.
— Вы в Казахстане верите в такие вещи?
— У нас есть аруахи. Духи предков. Они приходят через память. Через запахи. Через сны.
Дон Мануэль кивнул.
— Значит, мы говорим об одном и том же. Только разными словами.
V. Жук-посланник
В тот же день я сидел на каменной скамье у одной из стел.
На камень рядом со мной сел жук. Крупный, чёрный, с металлическим отливом. Он сидел и не улетал.
Подошёл другой смотритель:
— Это chik'in. Посланник. Если такой садится рядом — что-то скоро изменится.
— В какую сторону?
— Жук не говорит. Он просто предупреждает: будь внимателен.
Жук посидел ещё минуту. Потом улетел.
Глупость, конечно. Но запомнил.
VI. Вечер с Маркусом
На второй день вечером Маркус вернулся с юга. Мы сидели с ним на веранде хостела, ели curtido — острую капусту — с каким-то местным мясом. Пили пиво Salva Vida — «Спаситель жизни», странное название для пива, но вполне честное.
Маркус показывал блокнот. Там — столбцы цифр, графики, рисунки.
— Смотри. Водопад сегодня. Высота — двадцать восемь метров. Расход воды — примерно два кубометра в секунду. Температура внизу — двадцать один градус.
— Маркус.
— Что.
— Ты никогда не думал, что ты всё это записываешь… вместо того чтобы просто смотреть?
Он задумался.
— Думал.
— И?
— Я смотрю через цифры. Ты смотришь через ощущения. Это разные способы присутствовать. У вас в Казахстане есть поговорка — «мерить на свой аршин»?
— Есть.
— Вот. Я мерю на свой. Ты — на свой. Никто не проигрывает.
Я задумался. Швейцарец с рулеткой был, оказывается, мудрее, чем я думал.
Мы сидели допоздна. Он рассказывал про Африку. Я — про степь и про шахту. Когда пошли спать, он сказал:
— Димитрио, знаешь, что меня в тебе удивляет? Ты едешь один, но ты будто несёшь с собой толпу.
— Толпу?
— Всех. Жену, детей, отца, того мужика в Яварице, который чинил твой карбюратор. Ты про них говоришь так, как будто они с тобой едут.
Я подумал.
— Они и едут.
Маркус кивнул.
— А я еду один. Вот разница.
И я вдруг понял — может быть, впервые за весь путь — почему он измеряет всё рулеткой. Это его способ не быть одному. У каждого свой.
VII. Цивилизация — это договор
На третий день дон Рамиро сидел со мной на веранде. Рассказывал, как Копан в IX веке внезапно опустел.
— Знаете, что меня всегда поражало? Город работал несколько веков. У них была астрономия точнее европейской. Они считали время на сотни лет вперёд. А потом — за одно-два поколения — всё рассыпалось.
— Значит, цивилизация — это не стены и не камни. Это — люди, которые договорились, что стены стоят. Как только они перестают договариваться — камни остаются, но цивилизации нет.
Цивилизация — это договор. Камни сами себя не держат.
VIII. Комаягуа
Через два дня я выехал на восток. Попрощался с Маркусом — он ехал на юг, к Коста-Рике, и мы, возможно, должны были пересечься ещё раз.
— До встречи.
— Auf Wiedersehen, Димитрио.
К вечеру я добрался до Комаягуа. Бывшая столица Гондураса до 1880 года. Старый колониальный центр.
Я остановился на центральной площади. Передо мной — собор. На фасаде — часы. Старинные, с римскими цифрами.
Местная женщина, продававшая манго, подошла.
— Знаете, что это за часы?
— Нет.
— Это самые старые часы Америки. Сделаны в Испании, в XII веке. Восемьсот лет назад.
Я посмотрел внимательнее. Стрелки медленно двигались.
Восемь веков — и всё ещё идут. А у меня дома на кухне в Алматы третий год барахлит настенный кварц. Давно надо батарейку поменять. Наталья два раза напоминала. Я один раз встал на табуретку, посмотрел и слез. Думал, разберусь позже.
Восемь веков, думал я. А я не могу за три года. Что-то тут не так с приоритетами. Может, если бы я три года с тем же вниманием, что отдаю байку, относился к настенному кварцу — он бы тоже ещё пробил ровно.
Некоторые вещи остаются только потому, что их умеют заводить. Другие ломаются потому, что ими просто не занимаются.
IX. Звонок Эрнесто
Вечером того же дня мне позвонил Эрнесто из Сальвадора.
Голос странный. Напряжённый.
— Димитрио. Мигель. Он после того, как мы спустились с Санта-Аны, сам не свой. Говорит, слышит голоса ночью. Говорит, ему снится белая собака. Я вначале смеялся. Потом перестал.
— Ты осторожнее там. Если будет что-то… странное — не игнорируй.
Я не знал, что ответить. Сказал — спасибо. Отключился.
Жук в Копане. Звонок. И дождь за окном, который только что начался.
X. Йоро
На следующий день я свернул с главной дороги. К городу Йоро.
Lluvia de Peces. Рыбный дождь.
Каждый год, с конца мая до начала июля, после сильного ливня жители находят на улицах живую рыбу. Сотни, иногда тысячи.
Это происходит больше ста лет подряд.
Учёные спорят. Одна версия — вихри поднимают рыбу из водоёмов. Другая — рыба живёт в подземных водах.
А местные говорят проще. Это чудо. Связанное с миссионером отцом Хосе Мануэлем Субирана, который в XIX веке молил Бога послать еду голодающим.
Я зашёл в церковь. Маленькая, побеленная.
Старая женщина в чёрном платке стояла у алтаря.
Потом обернулась.
— Вы издалека?
— Казахстан.
— Вы приехали посмотреть на рыб?
— И на рыб тоже.
— Рыбы — это просто. Важнее — верить, что с неба может упасть еда, когда ты голодаешь. Не потому, что ты заслужил. А потому, что кто-то за тебя просит.
— У вас, амиго, есть кто-то, кто за вас просит?
Я подумал. О Наташе. О Мите. О Денисе, которого больше нет — но который почему-то ближе всех именно здесь, на краю света.
— Есть. Много кого.
— Значит, рыба упадёт и для вас. Когда нужно будет.
XI. К морю
Йоро остался позади. Я ехал на север — к Карибскому морю.
В какой-то момент начались банановые плантации. Здесь когда-то правили американские банановые корпорации. Отсюда и термин «банановая республика», который придумал О. Генри именно про Гондурас.
У придорожной харчевни сидел человек лет семидесяти. Худой, в выцветшей кепке, с шрамом через лоб.
— Далеко едешь?
— На Роатан.
Он хмыкнул.
— Туристы.
— Я не совсем турист.
— Все, кто едет на Роатан, — туристы. Даже те, кто считает, что они не туристы.
— Но это ничего. Роатан — хорошее место. Под водой больше живого, чем на всей нашей земле.
XII. Паром
В Ла-Сейбе я оставил байк на охраняемой стоянке. Хозяин — огромный мужик Рональдо — поклялся, что машина будет стоять как в банке.
— Я сам езжу на мотоцикле. Я знаю.
Я впервые за четыреста с лишним дней оставлял Тулпара одного не на мой присмотр. Погладил его по баку.
— Не скучай. Скоро вернусь.
Рональдо смотрел на меня без смеха. Он понимал.
Я сел на паром.
На пароме ко мне подсел гондурасец с живым петухом в сумке. Петух иногда высовывал голову и смотрел на волны.
— Везёте на Роатан?
— В гости. К его подруге.
Я не стал уточнять.
Иногда лучшее, что ты можешь сделать на пароме, — не задавать лишних вопросов.
XIII. Роатан
Роатан встретил карибской простотой. Белый песок. Бирюзовая вода. Креольский английский.
Я поселился в бунгало в Уэст-Энде. Десять метров до воды. Скрипучий вентилятор. Гамак.
Взял уроки дайвинга. Роатан — часть Мезоамериканского барьерного рифа.
Под водой — совершенно другой мир.
Первое ощущение — как будто выпал из гравитации.
Стаи рыб, синих и жёлтых. Кораллы, похожие на сады с другой планеты. Морская черепаха проплывает мимо — огромная, спокойная, безразличная.
Она живёт сто лет. Больше, чем я проживу. Плавает здесь, не зная ни о Казахстане, ни о Гондурасе.
Она просто плывёт.
XIV. Шторм
На третий день поднялся шторм.
Утром солнце. К полудню — облачность. К вечеру — свинцовое небо и ветер, который гнёт пальмы.
Я сидел в бунгало. За окном — ливень стеной.
Свет мигал. Потом пропал.
Стук в дверь — глухой, торопливый, мокрыми кулачками.
Мальчик, лет десяти, мокрый до нитки, с испуганным лицом.
— Señor, моя abuela упала. Голова.
Я схватил фонарь. Пошёл.
XV. Бабушка
Дом — в полусотне метров. Маленький, деревянный, жестяная крыша гремела под ливнем.
Внутри — старая женщина, лет восьмидесяти, лежала на полу у стола. Запнулась, упала, ударилась виском. Сознание ясное, но встать не могла — колено.
Рядом — её дочь, мать мальчика, в панике.
В молодости я работал в бригаде, где каждый должен был уметь первую помощь. Не роскошь — обязанность.
Я проверил зрачки — реакция есть. Проверил руки, ноги. Обработал рану на виске — неглубокая. Позвонить в скорую было невозможно — ни света, ни связи.
Подняли её на кровать. Я перевязал голову. Мать заварила чай.
Старуха посмотрела на меня.
— Ты не здешний.
— Нет.
— Далеко от дома?
— Очень.
Она протянула руку. Я взял. Рука была сухая, лёгкая, как лист.
— Спасибо, сынок.
Это слово. «Сынок». В Казахстане так говорят бабушки, когда хотят выразить доверие самым коротким путём. На Роатане тоже. Слово оказалось без перевода.
Я сидел у её кровати до утра.
Ливень кончился к четырём. К рассвету дали свет. Вызвали врача. Старуху увезли в госпиталь. Перелома не было. Сотрясение.
Через неделю, как сказала мне её дочь по телефону, бабушка уже смеялась и ругалась, что с ней обращаются как с больной.
XVI. Когда жук оказался прав
Я вышел из дома в бунгало уже при свете утра.
Сел на ступеньки веранды.
Вспомнил смотрителя в Копане. Жука.
Если такой садится рядом — что-то скоро изменится. Будь внимателен.
Всё сошлось.
Ливень. Звонок Эрнесто. Слова старухи в Йоро.
Я ехал по Гондурасу и думал, что это просто ещё одна страна.
А оказалось — это глубина, из которой нужно было выйти, предварительно оказавшись кому-то нужным.
Неслучайная помощь туристки старухе с сотрясением.
Что-то большее.
Проверка — могу ли я ещё быть нужен. После стольких километров. После стольких себя-ради-себя поездок. После стольких пирамид и вулканов, на которые я поднимался, чтобы посмотреть, — а не для того, чтобы кому-то помочь.
Гондурас вернул мне простое.
Кто-то рядом падает. Ты встаёшь и идёшь. Остальное — детали.
Я, мальчик из Сибири, выросший на книгах про Зверобоя и на историях отца про Курскую Дугу, — стал в этом мире много кем. Байкером, шахтёром, челноком, президентом Ассоциации байкеров, Вождём. Но в ту ночь я был нужен старухе с разбитой головой. И это оказалось единственное, что действительно имело значение.
XVII. Последний звонок
Днём, когда старуху увезли и я вернулся в бунгало, позвонила Наталья.
— Димка, ты как?
— Нормально, Наташ.
— Точно нормально?
Я подумал. И сказал ей всё. Про бабушку. Про шторм. Про мальчика, который постучал в дверь.
Наталья долго молчала.
— Димка.
— Да.
— Я тебя жду, возвращайся невредимым.
Она это сказала. Просто сказала. Без предисловий, без причин.
За двадцать семь лет брака я это слышал раз десять. Она не из тех, кто бросается словами.
— Приезжай уже, Димка. Внук родится — он же тебя должен увидеть первого. А ты всё по континентам.
— Приеду. Обещаю.
Она отключилась.
Я сидел на веранде. Море было тихое, как после большой работы. Песок был усыпан обломками пальмовых листьев.
Я достал из кармана четыре вещи. Деревянный nuchu из Панамы. Перо кетцаля из Гватемалы. Фигурку гуихес из Кубы. И только что купленную маленькую деревянную рыбку из Йоро.
Потом достал фотографию сыновей — ту самую, старую, потёртую, из Сарани. Митя и Денис, лет восьми. Я провёл пальцем по лицу Дениса. Фотография уже почти стёрлась в этом месте — столько раз я это делал. Но его улыбка всё ещё видна. И каждый раз, когда мне кажется, что я не доеду, что сил больше нет — я достаю эту фотографию. И еду дальше. За него.
Положил всё это в ряд на деревянных досках веранды. Nuchu. Перо. Рыбка. Фотография.
Моя коллекция защитников. У некоторых мужчин — медали. У других — грамоты. У меня — вот это.
XVIII. Дорога обратно
Через пару дней я уплыл обратно в Ла-Сейбу.
Рональдо, верный слову, вывел Тулпара — чистого, протёртого, с подкачанными шинами. Он был рад меня видеть. Я это понял по тому, как он завёлся — с пол-оборота, без обычного утреннего фырканья.
— Как в банке, — улыбнулся Рональдо.
Я поехал на запад. Через горы, через банановые плантации, через маленькие городки, в которых дети махали мне с обочины.
На одной из остановок я купил в сувенирной лавке маленькую деревянную рыбку. Уже вторую — первую положу дома. Эту буду возить с собой.
Продавщица — молодая девушка с косами — улыбнулась:
— Из Йоро?
— Да.
— Знак. На удачу.
XIX. Последний перевал
На последнем гондурасском перевале я остановился. День четыреста двадцать девятый.
Вид открывался огромный. Зелёные холмы, рисовые террасы, дымок из какой-то дальней деревни, море на горизонте.
Страна, где каменные лестницы говорят.
Где часы идут восемь веков подряд, пока у меня на кухне кварц не идёт три года.
Где с неба падает рыба, когда люди голодают.
Где в шторм к тебе стучится в дверь мокрый мальчик.
Где швейцарец с рулеткой измеряет мир — не потому что не умеет смотреть иначе, а потому что у него нет толпы внутри.
Я постоял минуту. Потом завёл мой коньа.
— Gracias a Dios que hemos salido de estas honduras, — сказал я тихо, как Колумб пятьсот лет назад.
«Благодарю Бога, что мы вышли из этих глубин.»
Кастрюлю, Наташ, помою. Обязательно помою.
И поехал дальше. Никарагуа ждала.
Pingback: Глава 7. Никарагуа: страна, где озёра дышат — Байкер Петрухин