Глава 8. Коста-Рика: зелёный ковчег
Глава восьмая книги «Дорогой двух Америк» — Коста-Рика: зелёный ковчег.
Содержание главы
- I. Pura vida
- II. Сан-Хосе и автомеханик
- III. Четыре дня без Тулпара
- IV. Звонок
- V. Ленивец
- VI. Джейк снова
- VIII. Обезьяны
- IX. Никарагуанец в автобусе
- X. Ареналь
- IX. Кризис
- X. Облака Монтеверде
- XI. Воссоединение
- XII. Картаго и Чёрная Дева
- XIII. Дорога на Карибы
- XIV. Карибский ужин
- XV. Ночь у моря
- XVI. Корковадо — недосягаемое
- XVII. Остров Кокос
- XVIII. Разговор с Денисом
- XIX. Граница
Зелёный ковчег
I. Pura vida
День четыреста сорок седьмой.
Я въехал в Коста-Рику через границу Пеньяс-Бланкас.
Жара была другая. Влажная. Тропическая. Воздух тяжёлый, мокрый, как горячее полотенце.
Пограничник — молодой парень в безупречной голубой рубашке — посмотрел паспорт.
— Казахстан?
— Казахстан.
— Pura vida.
Я не понял.
— Что?
— Pura vida. Чистая жизнь. У нас так все говорят. И «привет», и «как дела», и «спасибо», и «ничего страшного». Запомните. Это вам тут пригодится больше, чем доллары.
Он поставил штамп.
— Pura vida, Дмитрий из Казахстана. Добро пожаловать.
Я выехал за шлагбаум. Тулпар покачивался на брусчатке.
В Казахстане, когда здороваешься, говоришь «салам» или «здорово». Это значит: я тебя вижу, я с тобой не воюю. Здесь — pura vida. Чистая жизнь. Это уже не приветствие, а сразу пожелание.
Это была не страна. Это было настроение.
II. Сан-Хосе и автомеханик
К Сан-Хосе я подъехал к вечеру.
Байк третий день жаловался. С самого Никарагуа что-то с подвеской. Левый амортизатор отзывался на каждую неровность тяжёлым стуком, как будто внутри что-то надломилось. Я съехал с трассы, нашёл байкерский сервис в Эскасу — мне его рекомендовал Карлос из Медельина по WhatsApp.
Хозяин сервиса — мужчина лет шестидесяти, в синем комбинезоне, с почерневшими руками. Дон Альберто. Молчаливый, как все мастера.
Он осмотрел мой коньа, не говоря ни слова. Потом наклонился, потрогал амортизатор. Что-то на нём тронул — и оттуда тоненько свистнул газ.
— Уходит. Сальник пробит.
— Починишь?
Он посмотрел на меня. Долго.
— Починю. Запчасть из Панамы — три дня. Работа — ещё день. Цена — двести пятьдесят.
Я вздохнул. Двести пятьдесят долларов — это четверть моего недельного бюджета.
— Хорошо.
мой байк остался у него.
Я остался без мотоцикла. Странное чувство. Как если бы у тебя забрали правую руку — на время, не насовсем, но всё равно непривычно.
— Pura vida, амиго. Зайдите через четыре дня.
В этом было больше утешения, чем во всех вежливых фразах вместе взятых.
III. Четыре дня без Тулпара
Я снял маленький номер в гостевом доме в районе Сабана. Положил рюкзак. Вышел на улицу.
И понял, что не знаю, что делать. Ноги были тяжёлые — они четыреста пятьдесят дней стояли на подножках, а не ходили. Икры с утра сводило. Спина, привыкшая к наклону над рулём, на ровном ходу болела между лопатками. Я был как моряк, сошедший на берег, — земля казалась слишком неподвижной.
Когда у тебя мотоцикл, у тебя есть план. Куда ехать, на сколько хватит бензина. Когда мотоцикла нет — у тебя есть только ноги, время, и ты сам.
Я пошёл пешком. Без цели. Этого я не делал, наверное, лет десять.
В парке Ла-Сабана играли в футбол подростки. На газоне сидели семьи с детьми. Мороженщик катил тележку и звонил в колокольчик. В Коста-Рике мороженщики звонят колокольчиком, как в советском детстве.
Я купил мороженое. Сел на скамью.
Маленькая девочка, лет пяти, с двумя косичками, подошла и долго рассматривала мою куртку. Ткнула пальцем в флаг Казахстана у меня на рукаве.
— Это что?
— Флаг моей страны.
— Какой страны?
— Казахстан.
— А там тепло?
Я подумал.
— Зимой холодно. Летом тепло.
Она задумалась. Серьёзно.
— У нас всегда тепло. Поэтому я никогда не надевала куртку. Только один раз — когда мы поднимались на Чирипо, это очень высокая гора. Там было холодно. Я плакала.
Сказала и побежала к маме.
Каждая страна — это норма, в которой человек растёт. Только покинув её, ты понимаешь, что это была норма.
IV. Звонок
Вечером я думал о деньгах.
— Ты где? Долго ничего не пишешь.
— В Сан-Хосе. Тулпар чинится.
— Серьёзно?
— Сальник в амортизаторе. Местный мастер чинит.
— Сколько?
Наташа прислала сообщение: «С деньгами сейчас туго. Митин кредит висит. Но если надо — переведу. Скажи».
Я почувствовал себя плохо. Мужик, который продал квартиру, офис и машину, чтобы поехать кругосветку. И всё равно — каждые несколько недель — звонок: «можно перевести». А они каждый раз: «можно».
Я написал: «Не надо. Выкручусь».
— Точно. Слово даю.
— Хорошо. Тогда береги. И не катайся слишком много по горам.
— Не буду.
— Димка.
— Да.
— Ты же мне привезёшь что-нибудь оттуда?
— А что?
— Не знаю. Что-нибудь. Чтобы я могла поставить на полку и говорить подругам: «это мой Димка из Коста-Рики привёз».
Она отключилась.
Я сидел на кровати и думал: вот это — настоящий стимул. Не открытие новых горизонтов. Не самопознание. А чтобы у Натальи было что поставить на полку и говорить подругам.
В этом — больше смысла, чем в десяти вулканах и трёх океанах.
V. Ленивец
На второй день я поехал на автобусе в Парке Мануэль-Антонио.
В парке — тропические леса, белые пляжи, обезьяны-капуцины. Но главное — ленивцы.
Я прошёл по тропе минут сорок и остановился у дерева. Высоко на ветке, метрах в пятнадцати, висел трёхпалый ленивец.
Он не двигался.
Я подождал минуту. Не двигается. Подождал две.
Гид сказал, хихикая:
— Он не спит. Просто думает. У ленивца самая медленная реакция в мире животных. Если на него прыгнет ягуар, ленивец среагирует через девять секунд. К этому моменту его уже едят. Поэтому он научился — лучше вообще не двигаться, чем двигаться неправильно.
Я смотрел на ленивца долго. Минут десять.
И увидел: за десять минут он передвинул левую переднюю лапу примерно на пятнадцать сантиметров.
Всё.
Вот существо, которое максимально оптимизировало жизнь. Ест листья — медленно. Спит — часто. Почти не двигается. И доживает до тридцати лет — больше, чем многие хищные звери.
В сравнении с ленивцем, я — невротик с расстройством.
Я, Дмитрий Петрухин, пятидесяти двух лет, проехавший четыреста сорок дней по тридцати с лишним странам, — стою и смотрю на животное, которое за всю жизнь не уезжало дальше своего дерева, и у меня нет ни одного аргумента, чтобы доказать, что моя жизнь — лучше.
Ленивец моргнул — медленно, тяжело, как будто веки весили по килограмму каждое. Один раз. Как точка в конце длинного предложения. Как будто сказал: я тебя видел, мужик на мотоцикле, — и то, что ты проехал четыреста сорок стран, не делает тебя умнее меня. Я ушёл.
VI. Джейк снова
Спускаясь к пляжу, я услышал знакомый голос.
Джейк.
Он стоял на тропе с дроном в руках, запуская его над ленивцами. Дрон жужжал, как бешеная оса. Ленивец — тот самый, на которого я смотрел десять минут, — даже не шевельнулся. Джейк смотрел в экран телефона и комментировал на камеру:
— Guys, вы видите это? Ленивец! Самое ленивое животное в мире! Подписывайтесь, если вы тоже ленивые!
Я подошёл.
— Джейк.
— О, братан! Казахстан! Ты тоже тут?
— Тоже.
— Видал ленивца? Я его уже снял с четырёх ракурсов. Охренительный контент.
Я посмотрел на ленивца вверху. Он висел на ветке и не двигался. За десять минут он переместил лапу на пятнадцать сантиметров. Я только что стоял перед ним и понял что-то важное — про скорость, про покой, про то, что не всякое движение — это прогресс.
Джейк снял его с четырёх ракурсов и не понял ничего.
— Джейк. Ты когда-нибудь просто смотришь? Без камеры?
Он удивился. Серьёзно удивился.
— Зачем? Если не снял — этого не было.
Я промолчал. И подумал: а может, он прав. Может, для его поколения это и есть правда. Если не снял — не было. Если нет лайков — не случилось. Если никто не видел — не существует.
А я ехал шестьсот дней и ни одного видео не снял. Значит, по его логике, меня не существует.
Странно, но эта мысль не обидела. Наоборот — успокоила.
VIII. Обезьяны
После Джейка я спустился к пляжу.
Тихий океан. Белый песок. Огромные деревья прямо у воды.
В воду я не пошёл — после Сан-Хуан-дель-Сур в Никарагуа я в этот океан уже наплавался на год вперёд. Просто сел на песок, в тени дерева. Закрыл глаза.
Закрыл глаза. Слышу — шорох. Открыл. Над моим рюкзаком сидел капуцин. Маленький, проворный. Уже расстёгивал боковой карман. Видно, что профессионал.
— Эй!
Он не испугался. Посмотрел нагло, с расчётом.
В кармане у меня был банан. Капуцин чувствовал. Дальше происходило быстро: он схватил банан, рванул в кусты, я вскочил, кинулся за ним — на полупути понял, что бегу босиком за обезьяной по белому песку, в трусах, в Коста-Рике. На пляже у меня смеялась группа голландцев.
Я остановился.
Капуцин с балкона дерева счистил банан и съел его, демонстративно глядя на меня. Кожуру бросил вниз. Не на меня — рядом. Это ещё было оскорбительнее.
Пять минут спустя тот же капуцин сидел в полуметре от рюкзака. Изучает.
Я сел. Достал из рюкзака второй банан. Положил в стороне, метрах в трёх. Капуцин понял. Подошёл. Взял. Унёс.
Иногда самый умный шаг — это договориться. В шахте я этому учился двадцать лет. На пляже Коста-Рики мне это пригодилось снова.
IX. Никарагуанец в автобусе
Назад в Сан-Хосе я ехал автобусом ночью.
Без мотоцикла я чувствовал себя странно. Не больше — меньше. Как будто часть меня осталась в гараже у дона Альберто.
Это, наверное, главная зависимость байкера. Не от скорости, не от свободы. От того, что ты вместе с машиной — большой. А без неё — маленький.
Пожилой мужчина сел рядом. Никарагуанец, как я понял по выговору.
Он увидел мою куртку.
— Казахстан, — он покачал головой. — Я слышал. Там нефть.
— Нефть.
— У нас тоже была надежда, что найдут. Не нашли. Только бананы и кофе. Что Бог даёт — то и есть.
— А вы зачем так далеко поехали?
Раньше я отвечал на этот вопрос красиво. Сейчас захотелось ответить честно.
— Чтобы понять, что у меня дома всё в порядке.
— И поняли?
— Кажется, да. Только это заняло у меня четыреста с лишним дней.
Он улыбнулся.
— У меня заняло двадцать лет в Коста-Рике. Только сейчас, после смерти жены, понял, что хочу домой. Уезжаю в следующем году. В Никарагуа. К детям. Пока есть силы.
Мы помолчали.
— Pura vida.
— Pura vida.
X. Ареналь
На третий день я поехал на север — в Ла-Фортуну, к вулкану Ареналь. Доехал на маршрутном микроавтобусе — три часа по горам.
С веранды хостела был виден вулкан — почти идеальный конус, как нарисованный ребёнком.
Раньше Ареналь был самым активным вулканом Центральной Америки. С 1968 по 2010 год он извергался почти непрерывно. Потом затих. Туристы за это время разъехались — все хотели огня, а спящий вулкан — это просто гора.
В мире, где главная валюта — впечатления, спящий вулкан стоит дешевле горящего.
Вечером я поехал к горячим источникам Тебатику — бесплатным. Меня привёл местный таксист — здесь попался хороший. «Зачем платите тридцать долларов, когда есть бесплатное рядом?»
Тебатику — это горячая река, текущая прямо из вулкана. Местные приезжают сюда семьями — с детьми, с пивом, с гитарами.
Сорок градусов. Может, сорок пять. Когда я зашёл по пояс, кожа отозвалась тысячей мелких уколов — как будто в воде жили крошечные электрические рыбки. Потом уколы прошли, и началось другое: мышцы, которые четыреста с лишним дней были стянуты вокруг руля, начали размягчаться. Сначала плечи — они опустились сами, без команды. Потом поясница — она разжалась, как кулак, который держали сжатым слишком долго. Потом шея. Я лёг на воду, и тело стало жидким.
Это было лучшее, что произошло со мной за две недели.
IX. Кризис
Той ночью, в хостеле Ла-Фортуны, я не мог заснуть.
Не от жары. Не от усталости. От пустоты.
Я лежал на спине и смотрел в потолок. Вентилятор крутился медленно, как уставший мир. И я вдруг понял: мне не хочется завтра никуда ехать.
Не «не могу» — не хочу. Впервые за четыреста с лишним дней.
Я видел достаточно. Вулканы. Каньоны. Пирамиды. Океаны. Лаву. Девять стран. Десятки людей, каждый со своей историей. Я коллекционирую их, как фигурки в мешочке — nuchu, перо, рыбка, опоссум. Каждая страна даёт мне что-то. А я — что даю ей?
Я проехал на машинае полмира. Кому от этого стало лучше? Бабушке в Гондурасе, которой я перевязал голову? Да. Это одна. Одна за четыреста пятьдесят дней.
Наталья ждёт. Денис — не ждёт. Денис уже нигде не ждёт. Но именно поэтому я не могу остановиться — потому что он бы не остановился. Митя один несёт всё. А я — еду. И еду. И еду. И каждый раз говорю себе, что это «ради них». Что я везу Казахстан по миру. Что Денис бы хотел, чтобы я закончил.
А может быть, я просто боюсь остановиться. Потому что если остановлюсь — придётся жить обычную жизнь. Ходить на работу. Чинить лампу. Быть дедом. И выяснить, что обычная жизнь — это тоже путешествие. Только без аплодисментов.
Я лежал до трёх часов ночи. Потом встал. Вышел на веранду. Смотрел на звёзды — те же звёзды, что я видел на Акатенанго, у Масая, на Омете́пе. Везде одни и те же. Они не меняются. Меняюсь я.
И я решил: еду до конца. Не потому что «надо». Не потому что «обещал». А потому что хочу знать — кем я буду, когда вернусь. Тем же человеком, что уехал? Или другим?
Утром я встал. Собрал рюкзак. Поехал в Монтеверде.
Кризис прошёл. Но след остался — как маленькая трещина в стекле, через которую потом всегда видно свет.
X. Облака Монтеверде
На четвёртый день я поехал в Монтеверде. Облачный лес. На высоте около полутора тысяч метров. Постоянно в облаках. Влажность близка к ста процентам.
Гид — пожилой канадец Майкл, двадцать лет назад приехавший в отпуск и никогда не вернувшийся.
Мы шли по подвесному мосту над лесом. Метров тридцать высотой. Облако вилось у нас под ногами.
— Это — bromelia. Растение, которое не пускает корней. Живёт на дереве. Собирает воду в листья. В этом водоёме живут лягушки, которые никогда не спускаются с дерева. У лягушки этого вида вся жизнь — в одной чашечке листа.
Лягушка, которая родилась, прожила и умерла на одном дереве. У неё свой мир. И — это для неё нормально. Она не знает, что есть океан. Что есть Казахстан.
— А вот это — стеклянная лягушка. Через её брюшко видно сердце.
Я присмотрелся. Маленькое сердце билось — медленно, ритмично. Тёмная точка в прозрачном теле.
В этой лягушке было больше тайны, чем в любой пирамиде, которую я видел. Пирамиды строили люди — мы понимаем как. А вот это маленькое прозрачное существо со светящимся сердцем — этого не построил никто.
XI. Воссоединение
На пятый день я вернулся в сервис.
Тулпар стоял посреди гаража, чистый, протёртый, на новых амортизаторах.
Я подошёл. Похлопал по баку.
— Ну, ну что, поехали. Соскучился?
Дон Альберто вытер руки тряпкой.
— Я ему ещё масло заменил. Старое было плохое. И тормозную жидкость. Это не за деньги. Это от меня.
— Сколько с меня?
— Двести пятьдесят. Как договаривались.
— Дон Альберто. За масло…
— Pura vida.
Я отдал деньги. Завёл Тулпара.
Двигатель заурчал. Совсем по-другому, чем неделю назад. Спокойно. Уверенно. Ровно.
Это вторая важнейшая встреча в Коста-Рике. После ленивца. Лесной гид показал, что можно жить медленно. Дон Альберто — что можно жить честно.
XII. Картаго и Чёрная Дева
Перед Карибским побережьем я заехал в Картаго.
Бывшая столица Коста-Рики. Маленький городок у подножия вулкана Ирасу. Главное — Базилика Богоматери Ангелов.
В 1635 году бедная индейская девушка по имени Хуана нашла на камне в лесу маленькую тёмную фигурку. Забрала домой. Утром фигурки в доме не было — она вернулась на тот же камень. Хуана снова забрала. Утром снова обратно. Так — три раза.
Тогда священники поняли: Богоматерь хочет, чтобы здесь, на этом камне, построили храм.
Назвали La Negrita, «Чёрненькая». Каждый год, второго августа, миллионы людей идут пешком в Картаго.
Я не католик. Но в базилику зашёл.
Внутри — прохладно, темно, тихо. Свечи горят. Люди стоят на коленях.
Я сел на скамью в задних рядах. Не молился. Просто смотрел.
Каждая нация выбирает себе главную святыню. Казахстан выбрал Хазрат-Султан, мечеть имени Ясави в Туркестане. Коста-Рика — La Negrita, которую трижды отказывалась переезжать с камня.
В каждой святыне — одно общее. Это место, куда ты идёшь не за чудом. А за чувством, что ты не один.
Я зажёг свечу. Положил несколько колонов в ящик. Подумал об отце. О Наташе. О Денисе — и свеча вдруг стала не церковной, а поминальной. Я зажигаю их в каждой стране. За него. Это мой ритуал. Мите я об этом не рассказываю — он и так несёт достаточно.
— Pura vida, — сказал я тихо.
XIII. Дорога на Карибы
С тихоокеанского побережья я пересёк страну за полтора дня. От одного океана до другого — пять часов на байке.
Карибское побережье — другая Коста-Рика. Если тихоокеанская сторона — туристическая, то Карибская — старая, креольская. Здесь живут потомки афро-карибских рабочих, которых привозили строить железную дорогу в XIX веке.
Я остановился в Пуэрто-Вьехо-де-Таламанка.
Хозяйкой моего гостевого дома была пожилая женщина — мисс Эдна. Высокая, худая, с длинной серебристой косой и тёмной кожей. Внучка ямайского рабочего.
— Из Казахстана? Я знаю. Это где Гагарин приземлился. Я смотрела по телевизору в детстве.
Я опешил. Знание о Казахстане в карибском уголке Коста-Рики оказалось привязано к космонавту.
— Гагарин был хороший человек. Так у нас говорили.
XIV. Карибский ужин
Вечером она накормила меня.
Rice and beans — но не как в Никарагуа. Здесь рис варили в кокосовом молоке, с тимьяном и красным перцем. Курица в кари с имбирём. Ron ponche — ром, кокосовое молоко, ваниль, мускатный орех. Тёплый, как глинтвейн.
— У нас здесь много легенд. Мы — народ ямайских корней. Мы привезли своих духов.
— Например?
— Ла Сегуа. Слышал?
— Слышал в Сальвадоре.
— И у нас она есть. Является пьяницам ночью. Сначала видится красавицей. Потом — конский череп. Я лично её не видела. Но мой дядя видел. Уверял меня всю жизнь.
— Эль Кадехос тоже у нас есть. Чёрный пёс с горящими глазами. Если ты пьяный — может увести в обрыв. Если ты трезвый и хороший — наоборот, проводит до дома.
Я вспомнил белого пса в Сальвадоре.
— А у вас — белый или чёрный?
— У нас — чёрный. Опасный. Хотя — может, я просто старуха и пугливая.
— Знаешь, амиго. Когда долго живёшь у моря, начинаешь верить, что в темноте есть всё. И хорошее, и плохое.
XV. Ночь у моря
Я не спал в ту ночь долго.
Сидел на веранде. Море шумело метрах в пятидесяти. Цикады стрекотали.
Думал — про всё. Про четыреста пятьдесят дней дороги. Про Наталью, которая ждёт меня к ноябрю.
Подумал ещё об одном — о том, что Коста-Рика, наверное, — самая мирная страна, в которой я был. У неё с 1948 года официально нет армии. Они её распустили. Деньги, которые шли на армию, отдали на образование.
Это было удивительно. Страна, которая решила не быть сильной — и стала счастливой.
В Казахстане у нас армия есть. И мы по-своему сильные. Но не уверен, что счастливее.
XVI. Корковадо — недосягаемое
Хотел заехать в Корковадо. «Самое биологически интенсивное место на Земле».
Но туда нужно лететь самолётом или плыть на лодке. Дороги нет.
Я подумал. Денег уже мало — после ремонта. Сезон дождливый. Гид — двести долларов в день. Минимум три дня. Нет, не сейчас.
Корковадо ушёл в мой список «на следующую жизнь». Рядом с Сьюдад-Пердидой в Колумбии.
Иногда лучше принять, что всего мира не объедешь. Чем катиться вперёд и обижаться на самого себя.
XVII. Остров Кокос
Перед уходом из Коста-Рики я провёл вечер со старым моряком в Пунтаренас. Звали его дон Хосе. Он работал когда-то на коммерческих рейсах в сторону острова Кокос.
— Туда сейчас не ходят. Морской заповедник. Только учёные.
— А раньше?
— Раньше много кто ходил. Туда ходил Генри Морган. И Бенито Бонито — португальский пират. У Бенито было прозвище «Лезвие». Считается, что он спрятал на Кокосе сокровища с двух испанских галеонов. Тонны золота. Их искали лет двести. Никто не нашёл.
— Но не надо туда. Это плохой остров. Там туман. Постоянно туман. И тишина. И когда ты на нём один — ты слышишь голоса. Голоса людей, которые там умерли. Их много.
— А что вы слышали?
— Один раз ночью я был на якоре у Кокоса. Слышу — поют. По-испански, старо. Песня, которую я никогда не слышал. Включаем рацию — никаких лодок поблизости нет. Песня идёт минут десять. Потом — резко обрывается.
— Я тебе серьёзно говорю. Кокос — не для туристов. И не для байкеров.
— Я туда и не поеду. У меня нет лодки.
— И не надо.
XVIII. Разговор с Денисом
В последний вечер в Коста-Рике я не стал звонить Наташе. Вышел на веранду, сел на ступеньку, достал фотографию Дениса. И заговорил с ним. Я делаю это часто — в каждой стране, в каждой точке, где мне особенно тяжело или особенно хорошо. Говорю вслух, негромко, чтобы никто не слышал. Хотя, если бы кто-то и услышал — подумал бы, что старый байкер разговаривает сам с собой. И был бы почти прав.
— Ну что, сынок. Я в Коста-Рике. Добрался.
мой конь починен. Амортизаторы новые. Помнишь, ты всегда говорил, что я с мотоциклом разговариваю больше, чем с людьми? Ты был прав.
Я скоро домой. Ненадолго. Повидаю маму, деда, Митю. Зайду к тебе. Принесу цветы.
Знаешь, я иногда думаю — ты бы это всё видел и завидовал. Или нет. Ты бы, наверное, просто сел рядом и молчал. Ты всегда умел молчать правильно.
Когда ты был маленький, я рассказывал тебе про Чингачгука. Помнишь? Ты слушал, широко открыв глаза. А потом говорил: «Пап, а ты тоже вождь?» И я смеялся. А ведь ты был прав.
Ты как-то сказал мне — ещё до всего — «Пап, ты обещал объехать весь мир. Ну так езжай». Я тогда отмахнулся. А сейчас — еду. И каждый километр — твой тоже.
Я помолчал. Ветер шевелил пальмы. Где-то далеко лаяла собака.
Я знаю, ты меня слышишь. Не знаю как, не знаю откуда — но слышишь. Потому что каждый раз, когда мне совсем плохо, когда я один на перевале, в тумане, с кашляющим мотором — я чувствую, что кто-то рядом. Кто-то говорит: «Не останавливайся, пап».
И это ты. Мой сын. Мой штурман. Мой невидимый пассажир.
Помнишь, как ты в десять лет сказал, что Чингачгук — это я? Что у меня прозвище Вождь, и что я последний из тех байкеров, кто реально едет, а не катается по выходным? Я тогда засмеялся. А сейчас не смеюсь. Потому что ты был прав, сынок. Я иду до конца. Как он. За тебя.
Я посмотрел на фотографию ещё раз. Провёл пальцем по его лицу. И убрал обратно в карман.
Pura vida, сынок. Чистая жизнь.
Я положил фотографию в нагрудный карман, поближе к сердцу. Встал. Пошёл спать.
Но не уснул. Лежал и думал: может быть, это и есть бессмертие — когда человек, которого больше нет, продолжает вести тебя по дороге, не давая свернуть, не давая сдаться, не давая пропасть без вести на чужом континенте.
Денис не отпускал меня. И не отпустит. До самого конца.
Я это знал. И этого было достаточно.
Утром я встал рано. Собрал вещи. Погладил Тулпара по баку.
— Ну что, дружище. Поехали домой. Ненадолго. Навестим Дениса.
Тулпар завёлся с первого раза. Как будто тоже ждал.
Я положил трубку. Сидел на веранде долго. Не плакал. Просто сидел.
XIX. Граница
День четыреста шестьдесят первый.
Я подъехал к границе с Панамой. Мой железный конь шёл ровно, новые амортизаторы работали безупречно.
Только тогда я ехал на север. Сейчас — обратно на юг. Чтобы оттуда — самолёт в Алматы. На две недели. К Денису на могилу. К Наталье. К обещанию, которое я дал себе — вернуться живым.
Это было непривычное чувство — поворачивать назад. После четырёхсот шестидесяти дней движения вперёд.
Но я знал — это не отступление. Это — точка перевода дыхания.
В кармане у меня лежали все мои защитники. Деревянный nuchu из Панамы. Перо кетцаля из Гватемалы. Гуихес из Кубы. Рыбка Йоро из Гондураса. Опоссум-такуасин из Никарагуа. Рулетка Маркуса. И — то, что я купил в Картаго — крошечная репродукция La Negrita, Чёрной Девы.
Перед самым шлагбаумом я остановился. Достал блокнот. Записал:
День 461. Коста-Рика. Семь защитников в кармане. байк починен. Денис со мной — в фотографии, в свечах, которые я зажигаю в каждой стране, в голосе, который не даёт мне пропасть. Бабушка моя говорила — «Бог в помощь, Димка». Видимо, помог. Я еду домой. На две недели. Потом — обратно. Pura vida.
Закрыл блокнот.
Завёл мотоцикл.
И поехал в Панаму. Туда, где когда-то меня вылечили в хижине, где висят шляпы, которые делают в Эквадоре, и где капитан Хосе ждёт меня, чтобы перевезти через море обратно в Колумбию.
А теперь это море было просто переходом домой.
Pingback: Глава 9. Мексика: второй круг — Байкер Петрухин
Pingback: Глава 7. Никарагуа: страна, где озёра дышат — Байкер Петрухин