Глава 9. Мексика: второй круг
Глава девятая книги «Дорогой двух Америк» — Мексика: второй круг.
Содержание главы
Второй круг
I. Алматы. Передышка
Перерыв в книге путешествий — это всегда странная глава. Её редко пишут. Но без неё нечестно.
Между Коста-Рикой и Мексикой я был дома.
Самолёт из Сан-Хосе через Хьюстон в Стамбул, потом из Стамбула в Алматы. Тулпар остался в Панама-Сити, в гараже у мужика, у которого я останавливался по пути на север. Договорились на три недели. Заплатил вперёд. Похлопал Тулпара по баку.
— Я вернусь.
Он молчал. Понимал.
В Алматы я приземлился в шесть утра. Серое небо. Минус семь. Снег на дальних склонах Алатау — белый, чистый, такой, какого я не видел четыреста с лишним дней. После тропической Коста-Рики мой организм этот холод воспринял как удар.
Наталья встречала меня в аэропорту. Я её увидел через стекло — невысокую женщину в чёрном пальто, с короткой стрижкой, с букетом — да, она принесла букет, как будто я вернулся с фронта. Она пятнадцать лет не приносила мне букетов.
Когда я вышел, она не побежала ко мне. Стояла. Я подошёл. Обнял.
Она долго ничего не говорила. Прижалась лицом к куртке. И сказала только одно:
— Куртка пахнет дорогой.
Я не сказал ничего. Просто стоял.
II. Первое утро
Дома я первым делом пошёл на балкон.
Лампа, которую я обещал починить год назад, по-прежнему мигала. Тусклый жёлтый свет мерцал в такт ветру, как маяк, потерявший надежду.
Я полез на табуретку. Открутил плафон. Лампочка внутри была старая, с почерневшей нитью. Я её заменил — новая лежала в ящике на балконе, куда Наталья её положила, видимо, в тот же день, когда я уехал. Год назад.
Новая лампа зажглась ровно. Балкон осветился. И я увидел горы Алатау в утреннем свете — чистые, белые, с розовым от рассвета.
Наталья стояла в дверях, с чашкой чая. Смотрела.
— Наконец-то.
— Я обещал.
— Ты обещал из семи стран. Из Колумбии. Из Панамы. Из Гватемалы. Из Кубы. Из всех.
— Зато починил.
Она улыбнулась. Тихо. Как улыбается человек, который давно привык не ждать чудес, но рад, когда они случаются.
III. К Денису
Через три дня я поехал к Денису. На кладбище. Впервые за полтора года.
Утро было тихое, осеннее. Алматинское солнце грело мягко. Наташа собрала букет — белые хризантемы, его любимые. Митя поехал с нами. Я стоял у могилы и молчал. Рядом — Наташа, Митя. Тишина была полная — только птицы и ветер в тополях.
На памятнике — его фотография. Молодой, красивый. Я заметил, что он немного сутулится на фото — как сутулюсь я. Гены, ничего не сделаешь. Под фотографией — имя, даты. Двадцать три года. Целая жизнь, которая не случилась.
Я положил цветы. Наташа положила свои. Постояли. Я не знал, что сказать вслух — при семье. Всё, что нужно было, я уже сказал ему на веранде в Коста-Рике, ночью, один на один с фотографией.
Положил руку на камень. Постоял. Потом сказал, тихо, почти себе:
— Несправедливо. Сын должен хоронить отца. Не наоборот.
Я не ответил. Потому что ответа нет. Я — объехал полмира. А Денис — ушёл в двадцать три. И ни одна из наших историй не объясняет, почему.
Когда все ушли к машине, я остался один. Постоял ещё минуту.
— Денис, — сказал я тихо. — Я проехал девять стран. За нас обоих. И проеду ещё.
Ветер качнул ветку тополя. Лист упал на памятник. Я снял его.
— Спасибо, что не отпускаешь меня, сынок. Спасибо, что держишь.
— Я обещал.
— Я знаю. Но всё равно — спасибо.
И я вдруг почувствовал — тепло. Странное, необъяснимое. Как будто кто-то обнял меня сзади. На секунду. Не больше. Потом — ушло. Я обернулся. Никого. Только ветер, тополя и тишина.
IV. Письмо Натальи
В тот вечер, разбирая свои вещи, я нашёл в кармане куртки сложенный вчетверо лист. Наташин почерк — аккуратный, учительский. Она, видимо, положила туда перед моим первым отъездом, больше года назад. Я никогда не проверял этот карман — там всегда лежали только перчатки.
Я развернул. И прочитал:
«Димка. Я не знаю, когда ты это найдёшь. Может, через неделю. Может, через год. Может, никогда — если не полезешь в этот карман. Но я пишу на всякий случай.
Ты уехал. Опять. Я не плакала — я разучилась. Мите сказала, что всё нормально. Он тоже так думает. Мы все давно привыкли, что папа — это человек, который иногда бывает дома. После Дениса ты стал ещё дальше. Не от нас — от себя. Ты едешь, чтобы не стоять на месте. Потому что на месте — больно.
Я на тебя не обижаюсь. Честно. Я обижалась первые пять лет. Потом перестала. Потому что поняла: ты не от нас уезжаешь. Ты от себя уезжаешь. Ты ищешь что-то, чего у тебя нет внутри. И пока не найдёшь — не остановишься.
Я тебя люблю. Это не изменилось. Это, наверное, единственное, что не изменилось за двадцать семь лет. Всё остальное — менялось. Города, квартиры, деньги, байки. А я — тут. И буду тут.
Только возвращайся. Не ради меня — ради себя. Потому что дорога без конца — это не дорога. Это бегство.
Наташа».
Я прочитал это письмо три раза. Потом сложил обратно. Положил в тот же карман.
И ничего ей не сказал. Потому что она была права.
VI. Обратный билет
Через две недели я улетел обратно в Панаму.
Наталья меня снова провожала. Уже без букета. — Когда теперь?
— Через Мексику и Штаты. Ещё месяцев восемь.
— Восемь месяцев.
— Восемь.
Она помолчала.
— Лампу починил, а что дальше?
Я улыбнулся.
— Что-нибудь придумаешь.
— Ладно. Тогда — кран в ванной подтекает. Третий месяц. Поменяешь, когда вернёшься?
— Поменяю.
— Точно?
— Точнее, чем лампу.
Она поцеловала меня. Долго.
— Поезжай. Только в Мексике осторожнее, слышишь? Там, говорят, плохо с безопасностью.
— Слышу, Наташ.
VII. Железный конь
В Панама-Сити тулпар стоял в гараже, под брезентом, целый. Я снял брезент.
— Привет, дружище. Скучал?
Залил масло, проверил давление, прокачал тормоза. Завёл — кашлянул раз, потом ровно заурчал. Хорошее железо стареет так же, как хорошие люди — медленно и с достоинством.
День четыреста семьдесят девятый. Поехали.
Из Панамы я снова прошёл через Коста-Рику, Никарагуа, Гондурас, Сальвадор и Гватемалу — но быстро, без остановок, по знакомым дорогам. Я уже не был тем, кто ехал на север. Я уже знал эти страны.
Я не остановился ни у одной из встреч. Не из-за времени. Из-за того, что некоторые встречи лучше оставлять одинарными. Дважды — это уже не путешествие. Это привычка.
К концу мая я подошёл к мексиканской границе.
VIII. Граница
Граница Мексики — это другая планета.
После границ Центральной Америки, где иногда пограничник зевал и махал рукой, мексиканская граница в Тапачуле выглядела как военная база. Бетонные блоки, колючая проволока, пограничники в чёрной форме, солдаты с автоматами G-3, собаки, рамки металлоискателей, рентгеновские сканеры.
Очередь — четыре часа. Жара тридцать восемь.
Когда дошла моя очередь, офицер взял паспорт. Долго листал.
— Цель визита?
— Транзит. В Соединённые Штаты на мотоцикле.
— Сколько везёте долларов?
— Четыреста пятьдесят наличных. Карты.
— Открой кофры.
Я открыл. Он перебрал всё. Книги. Запасные перчатки. Аптечка. Маленький мешочек с моими защитниками.
Он посмотрел на мешочек. Достал nuchu — деревянную фигурку панамских гуна.
— Что это?
— Защитник. Подарок.
— Это идол?
— Нет. Деревянная игрушка.
Он подержал ещё. Положил обратно. Потом — впервые с улыбкой:
— Удачи на дорогах, амиго. Только осторожнее. Не везде у нас спокойно.
Bienvenido a México.
IX. Чьяпас
Чьяпас — самый южный штат Мексики. И самый бедный.
Я ехал по узкой горной дороге. Деревни — глиняные, на склонах. Женщины в традиционных платьях с красочной вышивкой — это майя, потомки тех самых, что строили Тикаль и Копан. Они носят костюмы своих общин — каждое село шьёт по-своему.
В Сан-Кристобаль-де-лас-Касас я остановился на ночь. Старый колониальный город в горах, на высоте две триста.
Хозяйка хостела — донья Эльвира, в фартуке и платке. Дала ключ.
— Гараж во дворе. Надёжный.
В первой же таверне на углу заказал тлайюду — большая хрустящая лепёшка, на ней фасоль, мясо, сыр, авокадо, специи. Я ел медленно. Мексиканская еда — это разговор. Каждый кусочек — другой вкус.
К концу ужина — кое-что прояснилось.
Мексика — это не страна. Это континент в одном паспорте. После трёх недель в маленьких странах Центральной Америки я вдруг попал туда, где могу ехать на север две тысячи километров — и всё ещё буду в Мексике. Это меняет дыхание.
X. Сапатистас
В Чьяпасе нельзя пройти мимо одного факта: с 1994 года тут существует Сапатистская армия национального освобождения — EZLN.
Они подняли восстание в день, когда вступило в силу Соглашение о свободной торговле NAFTA. Сказали: коренные народы Чьяпаса не получат от глобализации ничего, кроме новой формы рабства. Заняли несколько городов. После двенадцати дней боёв договорились о перемирии, которое продолжается до сих пор.
Сапатистас — это не армия в обычном смысле. Это автономные общины. Они контролируют около двадцати процентов территории штата. Свои школы. Свои больницы. Свои советы. Они не платят налоги мексиканскому правительству.
В Сан-Кристобаль я встретил старика на скамейке. Седой, с длинной бородой, в военной куртке без знаков различия. Курил самокрутку. Испанец, переехал в Мексику в семидесятые, после Франко.
— Знаете, что меня поражает в сапатистас? Не их военная сила. Не идеология. А то, что они до сих пор живы как идея.
— Они победят?
— Они уже победили, амиго. Сама их жизнь — это уже победа. Они показали, что можно жить иначе. А выиграют или нет — другой вопрос. Победа — не всегда о выигрыше.
Я подумал. В Никарагуа дон Эдуардо называл это словом «такуасин». Маленькие народы, которые отказываются исчезнуть.
В Казахстане я об этом тоже думал — про степные народы, которые при царях, потом при советах, потом сейчас всегда оставались собой.
XI. Каньон Сумидеро
Из Сан-Кристобаля я поехал в каньон Сумидеро.
Огромный речной каньон, прорезанный рекой Грихальва через известняковые скалы. Стены — до тысячи метров высотой. Прямые, отвесные, как срезанные ножом.
Я взял лодочную экскурсию. Маленький моторный катер, человек двадцать туристов, гид-индеец с ярко-красной банданой.
Лодка вошла в каньон. Стены поднимались всё выше. Тысяча метров — это в три раза выше Казахского хребта в Алматы.
Гид рассказывал.
— В шестнадцатом веке, когда испанцы пришли сюда, индейцы чьяпа отказались сдаться. Они отступили в каньон. Их зажали с двух сторон. И тогда — мужчины, женщины, дети — все четыреста человек прыгнули с этих скал. С тысячи метров.
Все туристы притихли.
— Они выбрали смерть, чтобы не быть рабами. И с тех пор каньон называют не только Сумидеро. У него есть второе имя на нашем языке. «Стена памяти».
В Казахстане у нас тоже есть такие истории. Анракай. Когда казахи разбили джунгар, и поток беженцев бежал в горы. И мать Аблая, оставшаяся одна с младенцем, с врагами на хвосте, прыгнула в пропасть. Чтобы не достаться.
Разные континенты. Один и тот же выбор. Когда у тебя нет шанса на победу — у тебя ещё есть шанс на достоинство.
XII. Оахака
Из Чьяпаса я поехал на запад, в штат Оахака. Дорога — горный серпантин, восемь часов в седле.
К вечеру я въехал в Оахака-де-Хуарес. Может быть, самый красивый колониальный город Мексики. Зелёные парки. Розовые и охристые здания. Главный храм — Templo de Santo Domingo — золотой внутри так, что слепит.
Но я пришёл в Оахаку не за храмами. Я пришёл за двумя вещами. Mole negro. И mezcal.
Mole negro — знаменитый соус Оахаки. Чёрный, густой, состоящий из тридцати с лишним ингредиентов: семь видов перца чили, шоколад, миндаль, изюм, чеснок, кориандр, душистый перец, кунжут, тортильи, бананы. Готовится несколько дней.
Я зашёл в маленький ресторан на боковой улице. За столиком у окна — Джейк. Третий раз за два месяца.
Он сидел один. Без GoPro. Без дрона. Без кольцевой лампы. Перед ним — тарелка, к которой он не притронулся, и бутылка мескаля, початая на треть.
Я подсел.
— Братан, — сказал он, не поднимая головы. — Мне канал закрыли.
— Как?
— Страйк за контент. Оказывается, нельзя снимать людей без разрешения. Та женщина в Гранаде — помнишь, в Никарагуе? Она пожаловалась. Её внук нашёл видео. Подал жалобу. Ютуб заблокировал канал на месяц. А за месяц — все алгоритмы обнулились. Подписчики ушли. Рекламодатели ушли. Всё.
Он отпил мескаля.
— Пятьсот тысяч подписчиков. Три года работы. Один страйк — и ничего.
Я сидел и не знал, что сказать. Мне было его жалко. По-настоящему. Не потому что он потерял канал — а потому что он построил жизнь на вещи, которую можно стереть одной кнопкой.
— Джейк. Ты видел Никарагуа?
— Что?
— Ты там был три недели. Ты видел Масая? Ленивца? Озеро Никарагуа?
— Я всё это снял.
— Я не спрашиваю, снял ли ты. Я спрашиваю — видел ли ты.
Он поднял глаза. Впервые за весь разговор.
И я увидел в них то, чего не ожидал — не злость, не обиду. Растерянность. Растерянность человека, который всю жизнь бежал по дороге и вдруг понял, что не помнит, мимо чего бежал.
— Я не знаю, — сказал он тихо.
Мы сидели молча. Потом я заказал ему курицу в моле негро.
— Поешь. Это не для камеры. Это для тебя.
Он ел медленно. Первый раз без телефона на столе.
Когда мы расходились, он сказал:
— Братан. Ты был прав. Насчёт просмотров.
— Я не был прав. Я просто старый.
— Нет. Ты — настоящий.
Мы пожали руки. Он пошёл к себе в хостел. Я — к себе.
Больше я его не видел. Но иногда думал: может быть, потеря канала была лучшим, что с ним случилось. Потому что теперь ему придётся — впервые в жизни — просто путешествовать.
Заказал курицу в моле негро.
Когда мне принесли тарелку, я понял: это не еда. Это — жидкая история. Чёрный соус блестел, переливался, пах какао, перцем, дымом, чем-то восточным. Я попробовал.
И на пять секунд мир исчез. Остался только рот — и в нём одновременно: сладость шоколада, удар копчёного перца, маслянистая горечь жжёных тортилий, ореховый привкус кунжута и что-то ещё, чему нет названия, — что-то, от чего корни языка немеют, а в горле появляется тёплый ком. Я проглотил и открыл глаза.
Я никогда не ел ничего сложнее. Сразу столько вкусов в одном глотке, что мозг отказывается их разделять. Сладкое, острое, дымное, горькое, копчёное, древнее. Как будто кто-то сварил историю народа и налил в тарелку.
Я ел медленно. Минут сорок.
XIII. Мескаль
Потом — мескаль.
Mezcal — старший брат текилы. Текила делается из голубой агавы по индустриальной технологии. Мескаль — из любой агавы (их в Мексике десятки видов), традиционным методом: агаву запекают в земляной яме на дровах несколько дней, потом дробят, ферментируют и дистиллируют.
Я съездил в одну из ремесленных пале́нке, в деревню примерно час от города. Хозяин — Дон Викторино, лет семидесяти, с белыми усами и в шляпе. Показал мне яму, где жгут агаву. Гранитное колесо, которое тянет лошадь. Деревянные чаны для ферментации. Медные дистилляторы.
Потом сел со мной за стол. Налил мескаля в маленькую глиняную чашку — копита.
— Не нюхай. Вдыхай. По-другому.
Я попробовал. Дым. Земля. Огонь. Что-то очень древнее.
— Это какой?
— Espadín. Самый простой. Восемь лет до сбора.
— А есть сложнее?
Он улыбнулся. Налил из другой бутылки.
— Это — Tobalá. Дикая агава. Растёт в горах. Мы не сажаем её — мы её ищем. Двадцать пять лет до зрелости.
Совершенно другое. Глубже, медленнее, мягче. Как будто вкус древнего леса.
Я просидел у дона Викторино часа три. Купил две маленькие бутылки. Espadín выпил с ним. Tobalá положил в кофр — для соседа дяди Вовы.
Я уже знал: когда дядя Вова попробует, он скажет, что у нас в семидесятых тоже был похожий самогон, только из свёклы. И будет прав по-своему.
XV. Мехико
В Мехико я въехал через шесть дней.
Двадцать два миллиона человек. Один из самых больших мегаполисов мира. И — на огромной высоте, две двести двадцать метров. Мехико построен в чаше древнего озера ацтеков. Озеро испанцы осушили. Город просел. Здания стоят кривые.
Я снял дешёвый отель в Койоакане — старом колониальном районе, где когда-то жили Диего Ривера и Фрида Кало. мой байка поставил в гараж под отель. Хозяин гаража — пожилой мужчина с одним глазом, второй закрыт чёрной повязкой:
— Не волнуйся, амиго. Я тут двадцать пять лет работаю. У меня ни одной угнанной машины. Если что — пристрелю.
Я не понял, шутил он или нет.
В Мехико я провёл три дня. Сокало — главную площадь. Музей антропологии, где хранится Камень Солнца — каменный календарь ацтеков, размером с автомобиль. Дом-музей Фриды Кало — Каса Асуль.
Но самое сильное было не это. Самое сильное было — Теотиуакан.
XVI. Теотиуакан
Сорок километров на северо-восток от Мехико.
Город, построенный неизвестно кем. Майя его не строили. Ацтеки его не строили. Когда ацтеки пришли в эти земли в XIII веке, Теотиуакан уже был руинами — уже тысячу лет. Они дали ему имя «Теотиуакан» — «место, где боги становятся богами». Они верили, что этот город построили сами боги.
Современные археологи знают чуть больше, но не намного. Город существовал с 100 года до н.э. до 550 года н.э. В пиковое время в нём жило сто двадцать тысяч человек — это был один из крупнейших городов мира того времени, больше Рима. А потом — резко — он опустел. Никто не знает почему.
Я приехал к Теотиуакану рано, в шесть утра. На входе уже сидели туристы. Я заплатил входной — тридцать долларов — и пошёл.
Авеню Мёртвых. Прямая улица длиной в два километра. По бокам — пирамиды. Спереди — Пирамида Луны. Сзади — Пирамида Солнца.
Я шёл по этой авеню один. Был ранний час, солнце только встало. Тени от пирамид падали на камень.
Дошёл до Пирамиды Солнца. Третья по величине пирамида в мире.
Полез наверх. Двести сорок восемь ступеней.
Внизу подо мной была Авеню Мёртвых. Поля кукурузы за стеной парка. Далёкие мексиканские горы.
Я сидел на ступени — горячий камень обжигал через штаны — и думал не «кто построил», а «зачем они ушли». Построить — понятно. Люди строят. Но уйти из города, в котором жили четыреста лет, — вот это загадка. Что должно случиться внутри цивилизации, чтобы сто двадцать тысяч человек одновременно решили, что больше не хотят здесь быть?
Никто не знает. Они исчезли, оставив город, который простоит ещё тысячу лет после нас.
На вершине несколько туристов. Один молодой американец прошептал:
— This is insane.
Я молча кивнул.
XVII. День мёртвых
Я попал в Мехико на конец Días de los Muertos — мексиканского Дня мёртвых. Главного праздника года. Первое и второе ноября.
В эти дни мексиканцы верят, что души умерших возвращаются домой. Дома и на кладбищах строят altares — алтари с фотографиями умерших, цветами (особенно бархатцами — их жёлтый цвет считается дорогой для душ), едой, бутылками текилы или мескаля, свечами, сахарными черепами.
Это не печальный праздник. Народ переодевается в скелетов, рисует на лицах катрин. На улицах — парады, музыка, танцы. Кладбища освещены свечами.
Я пошёл на кладбище в Сан-Андрес-Мискик.
То, что я там увидел, не похоже ни на что в моей жизни.
Тысячи свечей. Сотни могил, украшенных бархатцами — оранжевыми, ярко-жёлтыми — так, что кладбище горело цветом, как пожар. Над могилами — арки из цветов. На могилах — фотографии. И еда. Везде еда — тамалес, mole, фрукты, конфеты, сахарные черепа.
Я проходил мимо одной могилы. На ней стояла фотография молодой женщины, лет двадцати пяти. У могилы сидела семья — мужчина лет пятидесяти, две молодые девушки, ребёнок. Они ели тамалес и тихо разговаривали. Один тамалес лежал на могиле — для неё.
Мужчина увидел меня. Я отвернулся. Но он сказал:
— Iди, амиго. Iди сюда. Iди, поздоровайся с моей женой.
Я подошёл.
— Это Lupita. Моя жена. Умерла семь лет назад. От рака. Мы каждый год к ней приходим.
Я снял шляпу.
— Здравствуйте, Лупита.
Мужчина протянул мне тамалес.
— Возьми. Она их любила. Я тебе её немного передам. У неё большое сердце было. На всех хватит.
Я взял. Ел рядом с ними. Молча. Они разговаривали со мной про Казахстан, про мою семью, про дорогу.
Я подумал тогда: вот это и есть то, что у нас в Казахстане тоже есть — поминки, аруахи. Память о тех, кого нет. Только мы делаем это серьёзно. А мексиканцы — весело. С песнями. С тамалесами. С бархатцами.
И, может быть, их способ — лучше. Потому что человек должен знать: после смерти его не забудут.
XVIII. На север
Из Мехико я поехал на север.
Пуэбла. Гуанахуато — изумительный, разноцветный, многоэтажный город, втиснутый в каньон. Сан-Мигель-де-Альенде, любимое место американских пенсионеров. Сакатекас, бывшая шахтёрская столица колониального серебра — туда я заехал особенно, потому что прежняя жизнь шахтёра во мне ещё откликалась. Видел старые серебряные шахты, понял, что условия там были как у наших дедов в Кузбассе.
Чем дальше на север, тем суше дышалось. Зелень отступала, как армия, потерявшая бой, и на её место приходил жёлтый — жёлтый песок, жёлтый камень, жёлтые кактусы, поднявшие руки вверх, как сдавшиеся солдаты. Юкки стояли по обочинам, пыльные равнины тянулись до горизонта, и горизонт был таким далёким, что казался нарисованным.
В Дуранго я остановился на ночь. Хозяйка отеля налила мне кофе.
— Куда едешь?
— В Соединённые Штаты. Через Сьюдад-Хуарес.
— Через Хуарес? Ты с ума сошёл, амиго. Это самый опасный город в Мексике. Картели. Для туристов на мотоциклах — особенно. Пройди через Лоредо. Это дальше, но безопасно.
Я подумал. Решил — пройду через Лоредо.
XIX. Пустыня
Северная Мексика — это пустыня.
Не Сахара. Не Гоби. Но всё-таки пустыня. Сухая. Кактусы. Прямые дороги, иногда тянущиеся по сто километров без единого поворота. Песок мелкий, белёсый, как мука на столе. Жара днём — сорок два: гудрон на дороге проминался под подошвой сапога, как пластилин, а руль Тулпара обжигал сквозь перчатки. Ночью — двадцать пять, и это казалось прохладой, хотя в Алматы двадцать пять — это середина лета. Бензина мало, заправки — раз в сто-двести километров.
Тулпар на этой жаре страдал — стрелка температуры регулярно ползла к красному. Я делал короткие остановки в тени каждые час-полтора. Руки в перчатках распухли от жары, пальцы еле разжимались. Губы потрескались до крови, несмотря на бальзам, который я купил в Оахаке. Кожа на шее, на границе шлема и куртки, обгорела до волдырей — красная полоса, которую я видел в зеркале каждый вечер и каждое утро забывал прикрыть.
В одной из таких остановок ко мне подъехал мексиканский мотоциклист. На Honda Goldwing, большой, седой, лет шестидесяти.
— Amigo. Ты один?
— Один.
— Это плохо. По одному в этих краях не ездят.
— Я доехал из Казахстана один. Один справлюсь.
Он рассмеялся.
— Casaquistán. Это где?
Я объяснил.
— А я Энрике. Из Монтеррея. Хочешь, поедем вместе до Монтеррея? Картели тут раз в неделю стреляют по проезжающим. Не для развлечения. Чтобы заявить присутствие.
Я подумал. Решил — да.
Шесть часов мы ехали с Энрике. Молча. Только иногда он показывал жестами — поворот, остановка, заправка. На заправке мы ели мексиканские тамалес и пили колу.
В Монтеррее он показал мне дорогу к Лоредо. Похлопал меня по плечу.
— Удачи, амиго. Передай своему Тулпару от моего Голдвинга — пусть несёт тебя ровно.
— Передам.
XX. Граница США
День пятьсот тридцать четвёртый.
Я подъехал к мексикано-американской границе в Нуэво-Лоредо.
Очередь машин — длинная. Часа на три.
Когда я подъехал к окошку, офицер взял мой паспорт. Молодой парень, латинос.
— Sir, можете слезть с мотоцикла? Мне нужно проверить вашу историю.
Я слез. Меня позвали в маленькое здание у границы. Там меня ждали ещё два офицера. Спросили все то же самое: откуда, куда, зачем, сколько денег, маршрут.
Я отвечал спокойно. Сорок шестую границу в этой жизни прохожу.
Через двадцать минут — отпустили. Поставили штамп.
Welcome to the United States of America.
XXI. На север
Я выехал за шлагбаум. Перед мной была первая американская дорога — Interstate 35.
Прямая. Идеально асфальтированная. Размеченная. машина тронулся плавно. Я разогнал его до ста двадцати — впервые за пять стран. Здесь это было можно.
В кармане у меня лежали все защитники. Nuchu из Панамы. Перо кетцаля из Гватемалы. Гуихес из Кубы. Рыбка Йоро из Гондураса. Опоссум из Никарагуа. Рулетка Маркуса. Репродукция La Negrita. И теперь — деревянная фигурка-череп из мексиканского Дня мёртвых, маленький Calavera. И крошечная бутылочка мескаля Tobalá, для отца.
Семь стран Центральной Америки и одна огромная Мексика были позади.
Впереди — Соединённые Штаты.
Я прибавил газу.
— Ну что, ну, дружище. Последний рывок.
Тулпар отзывался ровно. Знал, что мы вместе доедем.
Pingback: Глава 8. Коста-Рика: зелёный ковчег - Байкер Петрухин
Pingback: Глава 10. Соединённые Штаты: северный финал - Байкер Петрухин