Глава 11. Канада — Аляска — США: северный круг
Глава одиннадцатая книги «Дорогой двух Америк» — Канада — Аляска — США: северный круг.
Содержание главы
- Часть вторая · Канада
- X. Ванкувер
- XI. На Аляску
- Часть третья · Аляска
- I. Граница
- II. Масштаб
- III. Русская Аляска
- IV. Денали
- V. Анкоридж
- VI. Золотая лихорадка
- VII. Река Кенай
- VIII. Медведи и Бушмен
- IX. Ледник
- X. Последний вечер
- Часть четвёртая · Обратно через Канаду
- XV. Обратно через Канаду
- XVI. Из Торонто до Ниагарского водопада
- XVIII. Баффало
- Часть пятая · Айрон Бат — рекорд 1500 миль
- XX. Тысяча пятьсот миль
- XXI. Финиш
- XXII. Итоги Iron Butt
- Часть шестая · Финал — к Майами
- XXIII. Чикаго
- XXIV. Нью-Йорк
- XXV. Звонок Наташе
- XXVI. На юг
- XXVII. Майами
- XXVIII. Последняя дорога
- XXIX. Решение
- XXX. Аэропорт
- XXXI. Самолёт
Часть вторая · Канада
X. Ванкувер
Из Сиэтла до канадской границы — два часа. Я пересёк её в Блэйне, штат Вашингтон. Канадский пограничник — седой, спокойный, в очках, — листал мой паспорт минут пять. Не торопясь. Канадцы вообще не торопятся. Это нация, которая изобрела хоккей и кленовый сироп — две вещи, требующие терпения.
Он поднял глаза.
— Сэр, вы действительно проехали все эти страны?
— Все. На этом вот железном коне.
Он протянул руку через окно. Я пожал. Первый пограничник за сорок семь стран, который пожал мне руку на въезде. В Латинской Америке ставят штампы. В Европе кивают. В Иране улыбаются. Канадец — пожал руку. Каждая граница — свой характер.
— Добро пожаловать в Канаду, сэр.
Ванкувер выглядит так, как будто его спроектировали для рекламного буклета. Горы на заднем плане — Норт-Шор, заснеженные даже летом. Океан спереди — Тихий, с паромами и яхтами. Стеклянные небоскрёбы, отражающие горы, которые отражают небоскрёбы. Чистота — после Мехико и Нью-Йорка казалось, что тут моют тротуары шампунем. И, может быть, так и есть.
Я провёл в Ванкувере два дня. Проехал через Стэнли-парк — тысяча акров леса прямо в центре города, как если бы Центральный парк Нью-Йорка был настоящим лесом, а не стриженым газоном. мой конь среди велосипедистов выглядел как грузовик среди самокатов. Дети показывали на него пальцем. Мамы отводили детей в сторону.
В Чайнатауне — одном из крупнейших в Северной Америке — пожилой китаец, узнав про Казахстан, сказал: «У вас уйгуры живут? У нас в Ванкувере тоже есть. Мир маленький». Мир маленький. Но чтобы это понять, нужно его объехать.
XI. На Аляску
Из Ванкувера я двинулся на север. Через всю Британскую Колумбию, через Юкон, к Аляске. До Анкориджа — почти четыре тысячи километров. Через горы, леса, медвежью территорию и участки, где заправки раз в триста километров. На этих участках канистра с бензином на багажнике перестаёт быть предосторожностью и становится вопросом жизни и смерти.
Первые два дня — Транс-Канадское шоссе, потом шоссе 97 на север, потом Alaska Highway — легендарная дорога, построенная за восемь месяцев в 1942 году, когда Япония угрожала вторжением на Аляску через Алеутские острова. Одиннадцать тысяч солдат, в основном чернокожие из инженерных батальонов, проложили две тысячи семьсот километров через дикие леса, болота и мерзлоту — с марта по октябрь. Температура — от минус сорока зимой до плюс тридцати летом. Комары — размером с вертолёт. Каждый километр этой дороги стоил крови.
Тулпар шёл хорошо. Дорога пустая. Иногда по часу я не видел ни одной машины. Только лес — ели, сосны, кедры стеной. Воздух пах смолой и мокрой землёй. Температура упала до десяти, потом до пяти. Пальцы в перчатках начали неметь — я останавливался каждый час, снимал перчатки и тряс руками, как пианист перед концертом. Выглядело странно. Медведи, если видели, — наверное, удивлялись.
На ночёвке в Уайтхорсе — столице Юкона, тридцать тысяч жителей, крупнейший город на тысячу километров в любую сторону — я зашёл в бар. Деревянные стены, головы лосей, запах пива и мокрой шерсти. За стойкой сидел бородатый мужик в клетчатой рубашке — такой, какие, кажется, выдают вместе с гражданством Канады.
— Откуда?
— Казахстан. Между Россией и Китаем. Степи. Горы.
— У нас тут тоже степи. И горы. И медведи. Минус сорок бывает?
— Бывает.
— Тогда выживешь на Аляске.
Он купил мне пиво. Мы сидели молча. За окном — тайга. Такая же, как под Тунгуской, где я родился. Те же ели. Тот же запах. Только на другом конце земли. Одни и те же деревья — а между ними двенадцать часовых поясов и два океана.
Мир — круг. Едешь достаточно далеко — и возвращаешься к началу.
Часть третья · Аляска
Последний рубеж
I. Граница
Границу с Аляской я пересёк на перевале Порт-Алькан. Маленький пост посреди леса — деревянная будка, американский флаг на алюминиевом шесте, и запах хвои такой густой, что хотелось жевать воздух.
Пограничник — крупный мужик с рыжей бородой и в форме, которая казалась на два размера меньше его плеч, — листал мой паспорт с выражением человека, читающего фантастический роман.
Он посмотрел на Тулпара. Потом на меня. Потом снова на мотоцикл — как будто пытался понять, кто из нас двоих принимал это решение.
— Добро пожаловать на Аляску, сэр. Осторожнее с медведями. И с лосями. И с дорогами. И… — он помолчал, — вообще со всем.
Название «Аляска» происходит от алеутского слова «Алясхах» — «китовое место» или «великая земля».
II. Масштаб
Я думал, что Мексика огромная. Я думал, что Техас бескрайний. Я думал, что канадские прерии — это предел пустоты.
Аляска — другое.
Пространство, в котором человек становится точкой. Не метафорически — буквально. Ты едешь, справа горы, слева горы, впереди бесконечность, и нигде — ни одного дома. Ни одной заправки. Ни одного столба с рекламой. Только дорога, лес и небо, которое здесь ниже, чем где-либо, — оно лежит на вершинах елей, как одеяло.
Аляска — самый большой штат США. Вдвое больше Техаса. Если наложить её на карту Европы, она накроет территорию от Мадрида до Москвы. При этом население — семьсот тридцать тысяч человек. Меньше, чем в одном районе Стамбула. На квадратный километр приходится полчеловека. Я ехал и думал: вот где моя половина?
Дорога шла через тайгу. Ели, ели, ели. Потом — берёзы. Потом — снова ели. Воздух пах смолой, мокрым мхом и чем-то металлическим — так пахнут ледники, когда ветер дует с гор. Температура упала до четырёх градусов. В июле. На широте Магадана это нормально. Я натянул все слои, какие были, — термобельё, флиску, куртку, дождевик сверху. Выглядел как капуста на двух колесах.
Каждые триста километров — заправка. Маленький домик, два насоса, кофе из термоса за три доллара. Внутри — объявление: «Последняя заправка на 200 миль. Если у вас меньше половины бака — развернитесь». Я заправлялся каждый раз. На Аляске «полбака» — это не осторожность. Это вопрос выживания.
На одной из заправок к байку подошёл старик в клетчатой рубашке, с белой бородой до груди. Посмотрел на номер.
— Казахстан. Это где?
— Между Россией и Китаем.
— А, рядом с нами, значит. Через пролив.
Я не сразу понял. Потом понял: Берингов пролив. Восемьдесят шесть километров. Аляска и Россия — соседи. А Казахстан — южный сосед России. Три рукопожатия. Старик был, в сущности, прав. С точки зрения Аляски — мы почти местные.
III. Русская Аляска
Русские были здесь раньше американцев. Намного раньше. В 1741 году экспедиция Витуса Беринга достигла берегов Аляски. Потом пришли промышленники — за мехом морской выдры, каланов, которых здесь было столько, что побережье казалось живым ковром. Российско-Американская компания основала Ново-Архангельск — нынешнюю Ситку — и почти восемьдесят лет Аляска была русской.
В Кенае стоит русская православная церковь — одна из старейших на континенте. В Николаевске, основанном в 1968 году, живут русские старообрядцы — потомки тех, кто бежал от реформ Никона в XVII веке, прошёл через Сибирь, Китай, Бразилию и осел здесь, на краю света. Они до сих пор говорят на русском — том русском, на котором говорили при Петре. Мир — клубок. Тяни за любую нитку, и вытянешь Россию.
В 1867 году Россия продала Аляску Соединённым Штатам за семь миллионов двести тысяч долларов. Два цента за акр. Американские газеты назвали это «глупостью Сьюарда» — по имени госсекретаря, который подписал сделку. Потом нашли золото. Потом нефть. Потом газ. Глупость Сьюарда оказалась одной из лучших сделок в истории.
Я проезжал мимо указателя «Seward Highway» и думал: ирония в том, что дорога, названная в честь человека, которого считали дураком, ведёт к одним из самых дорогих квадратных километров на планете. Урок: когда тебя все считают идиотом — подожди тридцать лет.
IV. Денали
На подъезде к Анкориджу я увидел Денали.
Высшая точка Северной Америки. Шесть тысяч сто девяносто метров. Индейцы-атабаски называли её «Денали» — «Великая». Белые назвали «Маунт-Мак-Кинли» — в честь президента, который на Аляске ни разу не был. В 2015 году гору переименовали обратно. Атабаски ждали сто лет. Дождались.
Она стояла на горизонте — белая, ледяная, огромная. Не как другие горы — не «большая гора среди гор». А как отдельный объект. Как планета. Облака шли ниже её вершины. Между мной и ею — сотня километров тайги, и она всё равно занимала полнеба.
Я остановился на обочине. Снял шлем. Стоял и смотрел.
Денали видна только тридцать процентов дней в году — остальное время закрыта облаками. Мне повезло. Она стояла открытая, чистая, как будто специально вышла показаться.
Рядом затормозил пикап. Мужик с биноклем свесился из окна.
— Вижу её целиком. Редкий день. Вы знаете, что она выше Эвереста — если мерить от основания?
Я не знал. Оказалось — правда. Эверест стоит на Тибетском нагорье, его основание на высоте пять тысяч метров. Денали поднимается от низменности — перепад высот больше пяти с половиной тысяч метров. По чистому вертикальному набору — она выше.
Денали не требует восхождения. Она и снизу говорит всё, что хочет сказать. Ты маленький. Мир большой. Запомни.
Я запомнил.
V. Анкоридж
Анкоридж — крупнейший город Аляски. Триста тысяч человек. Сорок процентов населения всего штата живёт здесь. Город зажат между заливом Кука (названным в честь капитана Кука, который заплыл сюда в 1778 году, не нашёл золота и уплыл обратно — а золото было прямо под ногами, просто глубже) и Чугачскими горами. В ясный день из центра города видны шесть горных хребтов сразу. Я насчитал четыре. Но я плохо считаю горы.
Город странный. Не похож ни на что. Маленькие деревянные дома рядом с современными зданиями. Лось, переходящий дорогу в центре — не событие, а обыденность. На светофоре у торгового центра я видел, как лосиха с телёнком спокойно прошла по пешеходному переходу. Машины стояли. Никто не сигналил. Здесь лось имеет преимущество. Весит полтонны — не поспоришь.
Я остановился на три дня. Мотоцикл нуждался в отдыхе — четыре тысячи километров по северным дорогам, гравию и вечной мерзлоте. Нашёл мастерскую. Механик — бородатый, в промасленном комбинезоне, с руками размером с мою голову — поменял масло, проверил тормоза, покачал головой над цепью.
— Откуда ехал?
— Из Казахстана.
— Через что?
— Через всё.
Он посмотрел на одометр. Шестьдесят тысяч миль. Присвистнул.
— Машина — зверь. А ты, видимо, — тоже.
Не взял денег за работу. Сказал: «За одометр». Аляска. Здесь уважают расстояние.
VI. Золотая лихорадка
В Анкоридже есть музей, где можно потрогать историю руками. Музей Анкориджа — большое белое здание на перекрёстке C Street и 7th Avenue.
Я зашёл. И провёл три часа.
Золотая лихорадка. Клондайк. 1896–1899 годы. Сто тысяч человек двинулись на север — через горы, через ледники, через перевал Чилкут, где на каждый шаг приходился один труп. Канадская полиция требовала, чтобы каждый старатель нёс с собой годовой запас еды — примерно тонну груза. Тонну. На себе. В гору. По льду.
Из ста тысяч до Клондайка дошли тридцать тысяч. Из тридцати тысяч золото нашли четыре тысячи. Из четырёх тысяч разбогатели — единицы. Остальные вернулись ни с чем, обмороженные, больные, сломленные. Или не вернулись.
Джек Лондон приехал сюда в 1897 году, двадцатиоднолетним. Золота не нашёл. Заработал цингу. Потерял четыре зуба. Но увёз с собой истории — и они оказались дороже любого золота. «Белый клык», «Зов предков», «Мартин Иден» — всё отсюда. Из промороженных пальцев и голодных ночей.
Я стоял перед фотографией старателей на перевале Чилкут — бесконечная цепочка чёрных фигур на белом склоне, уходящая вверх, в облака. Муравьиная тропа. Каждый — с мешком на спине. Каждый — с мечтой.
Подумал: а чем моя дорога отличается? Я тоже тащу свою тонну — только не муки и бобов, а историй и километров. И тоже не знаю, что найду в конце.
VII. Река Кенай
Из Анкориджа я поехал на юг — на полуостров Кенай. Два часа по шоссе Сьюарда, мимо бирюзовых озёр, мимо ледников, которые спускаются к дороге, как замёрзшие реки, остановленные в падении.
На реке Кенай я пошёл на рыбалку. На лосося. Сезон нереста.
Стоял по колено в ледяной воде — градусов шесть-семь. Болотные сапоги, которые я арендовал в магазинчике у моста, были на два размера больше. Ноги в них болтались, как карандаши в стакане. Удочка — тяжёлая, с толстой леской, рассчитанной на рыбу, которая весит как небольшая собака.
Лосось шёл на нерест. Серебристая река внутри реки — тысячи рыб, плывущих вверх по течению. Против потока. Против логики. Против всего. Они родились здесь — в этой реке, в этих камнях. Ушли в океан на четыре-пять лет. Проплыли тысячи километров. И теперь — возвращались. По запаху. Каждый лосось находит свою реку по запаху воды, в которой родился. Учёные до сих пор не понимают, как именно — но это работает. Миллионы лет.
Я поймал одного. Большого, килограмма на четыре. Серебристый бок, розовые пятна на спине — он уже начал менять цвет, готовясь к нересту. Он бился в руках — сильный, живой, отчаянный. Хвост хлестал по воде, брызги летели мне в лицо. Пальцы скользили по чешуе — мокрой, гладкой, холодной.
Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Одним круглым золотым глазом.
Я отпустил его обратно.
Рыбак рядом — здоровый мужик в камуфляжной жилетке, с тремя лососями на кукане — посмотрел на меня как на сумасшедшего.
— Ты что, не будешь?
— Не буду. Ему надо дальше. Он тут не ради меня.
Мужик помолчал. Сплюнул в воду.
— Ну, твоя рыба — твоё дело.
Этот лосось проплыл тысячу километров, чтобы вернуться в реку, где родился. Через океан, через проливы, через сети и медвежьи лапы. Не ради еды. Не ради безопасности. Ради единственного — вернуться туда, откуда начал. Отложить икру. И умереть. Там, где родился.
Я стоял в реке и думал: может быть, в этом и есть весь смысл. Не в дороге. Не в расстоянии. А в том, чтобы знать, куда возвращаться. И вернуться.
VIII. Медведи и Бушмен
В национальном парке Денали я видел гризли. Двух. Мать и годовалый медвежонок — размером с хорошего телёнка. Они паслись на склоне, метрах в трёхстах от дороги. Мать копала что-то в земле — корни, луковицы. Медвежонок сидел рядом и ел ягоды с кустов, забирая целые ветки в пасть, как макароны.
Рейнджер в парке — молодая женщина с пистолетом на поясе и перцовым баллончиком на другом — объяснила правила:
— Если увидите гризли — не бегите. Медведь бегает со скоростью пятьдесят километров в час. Вы — нет. Говорите громко. Отходите медленно. Не смотрите в глаза. И ради бога, не пытайтесь сделать селфи.
— А если он всё-таки нападёт?
— Ляжете лицом вниз. Руки на затылок. Притворитесь мёртвым.
— А это работает?
— Иногда.
«Иногда» — моё любимое слово на Аляске. Денали видна? Иногда. Медведь уходит? Иногда. Дорога проезжая? Иногда. Жизнь здесь состоит из «иногда», и люди относятся к этому спокойно. Как к погоде, которую не выбирают.
Вечером в баре при кемпинге старый охотник рассказал мне про Бушмена — аляскинскую версию йети. Коренные народы называют его Торнит — могучее волосатое существо, которое жило здесь до людей. Охотник клялся, что видел следы — «сорок шесть сантиметров, в снегу, свежие». Я спросил, не мог ли это быть медведь. Он посмотрел на меня с жалостью и заказал ещё пиво.
В Казахстане у нас тоже есть свой дикий человек — Алмасты. Каждая земля создаёт своё чудовище. Видимо, людям нужен кто-то, кто живёт дальше них. Кто ушёл ещё дальше в лес, в горы, в холод — и выжил. Чтобы знать: всегда есть кто-то, кому ещё труднее.
IX. Ледник
На обратном пути из Денали я заехал к леднику Матануска — самому большому леднику, доступному по дороге в Соединённых Штатах. Сорок два километра длины. Он сползает с Чугачских гор в долину, как застывший водопад — грязно-белый, в трещинах, с голубыми прожилками льда, которые светятся изнутри.
Я подошёл к краю. Лёд был не белый — серый, с камнями, замороженными в поверхности. Под ногами он скрипел, как пенопласт. Из-под ледника текла река — мутная, молочная, ледяная до ломоты в зубах (я зачерпнул ладонью и глотнул — мозг сжался).
Ледник отступает. Каждый год — на тридцать-сорок метров. Через сто лет его здесь не будет. Останется долина, камни, которые он принёс, и русло реки.
Я стоял перед ледником и думал: вот штука, которая старше любой цивилизации. Она была здесь, когда майя строили Тикаль. Когда монголы шли на запад. Когда мой дед спускался в шахту в Сарани. Она была здесь всегда — и скоро её не будет.
Время здесь видимо. Не абстрактно — видимо. Лёд тает. Камни обнажаются. Река мутнеет. Земля, которая тысячи лет была подо льдом, впервые видит солнце. Щурится от непривычки.
X. Последний вечер
В последний вечер на Аляске я сидел на берегу залива Кука в Анкоридже. Солнце не садилось — в июле на Аляске оно ходит по кругу, низко над горизонтом, и небо всю ночь остаётся розово-золотым. «Белые ночи» — я знал это слово из Петербурга. Здесь — то же самое, только масштаб другой. Не Нева — залив в восемьдесят километров шириной. Не Эрмитаж — горы.
На той стороне залива — вулканы Алеутского хребта. Илиамна и Редаут. Оба — активные. Редаут последний раз извергался в 2009 году, засыпав Анкоридж пеплом. Люди здесь живут между медведями, вулканами, ледниками и землетрясениями (в 1964 году Аляску тряхнуло на 9,2 балла — второе по силе за всю историю наблюдений). И живут — спокойно. Как будто всё это входит в арендную плату.
Я сидел на скамейке. Пил кофе из бумажного стаканчика. Чайки кричали. Где-то в заливе пускал фонтан горбатый кит — я видел столб пара и тёмную спину, поднявшуюся из воды и скользнувшую обратно.
Аляска — не страна. Не штат. Аляска — это то, что было до стран. До границ. До названий. Земля, которая не знает, что она чья-то. И не узнает никогда.
Я допил кофе. Смял стаканчик. Встал.
Завтра — обратно на юг. Через Канаду. Через бесконечные прерии, которые похожи на мою степь. Через Торонто, которого я ещё не видел. Через Ниагару, о которой читал в детстве.
Но сначала — одно.
Я подошёл к мотоциклу. Погладил бак. Холодный металл под ладонью. Шестьдесят тысяч миль за этот бак. Через сорок семь стран. По двум континентам. Через пустыни, горы, джунгли, штормы, лихорадку и одиночество.
— Ну что, старик. Мы на краю земли. Дальше — только океан и Россия.
Тулпар молчал. Он всегда молчал. Но я знал, что он слышит.
Я надел шлем. Застегнул куртку. И поехал — обратно. К дому. К тому, что ждёт. Как лосось в реке Кенай.
Часть четвёртая · Обратно через Канаду
XV. Обратно через Канаду
Из Анкориджа я поехал обратно. Через Юкон, через Британскую Колумбию — на этот раз не на запад, а на восток, через Калгари, через прерии Альберты и Саскачевана.
Канадские прерии — это наша степь. Я узнал её мгновенно. Те же поля пшеницы. Тот же запах сухой травы. Тот же ветер. Я остановился на обочине, снял шлем, стоял и слушал. Это был тот же ветер, что дул в Сарани. Тот же, что дул у нас на Курдае. Границы — это бумага. Ветер — один и тот же.
Через Виннипег, через Тандер-Бей я двигался к Торонто.
XVI. Из Торонто до Ниагарского водопада
Торонто — крупнейший город Канады. Небоскрёбы, озеро Онтарио, Си-Эн-Тауэр. Город многонациональный — как Алматы, только в десять раз больше. На каждом углу другой язык, другая кухня.
Из Торонто до Ниагарского водопада — полтора часа. Я подъехал со стороны Канады, поставил Тулпара, пошёл к перилам. И — ладно, признаю. Работает.
Подковообразный водопад — пятьдесят три метра высоты, шестьсот семьдесят метров ширины. Вода падает стеной. Над ней — облако брызг. Гул такой, что разговаривать можно только криком. Через минуту я был мокрый.
Рядом стояла семья из Индии — все в жёлтых дождевиках. Дети визжали от восторга.
Я подумал — Денис был бы в восторге тоже. Ему было бы двадцать шесть сейчас. Он бы стоял рядом, мокрый, с открытым ртом, и говорил бы: «Папа, это нереально!» Как он говорил про всё, что ему нравилось.
Я достал из кармана фотографию. Ту самую, потёртую. Митя и Денис, лет восьми. Сарань. Велосипеды. Смеются.
Я провёл пальцем по лицу Дениса. Фотография уже почти стёрлась в этом месте — столько раз я это делал.
— Смотри, сынок. Ниагара. Мы доехали.
Спрятал фотографию. Вытер лицо. Не знаю — от брызг или от слёз.
XVIII. Баффало
Из Канады я перешёл границу обратно в США в Баффало.
Хозяин мотеля — пожилой поляк по имени Стэн — узнав, что я из Казахстана, обрадовался.
— Мой дед работал в Караганде! В тридцатые! Поляк-ссыльный!
Мир тесен. Дед Стэна работал на шахтах Карагандинской области. Поляк под казахстанской землёй. История без конца и начала.
Мы пили пиво и рассказывали истории. Две ветки одного дерева, разнесённые на десять тысяч километров. И сошедшиеся в мотеле в Баффало.
Часть пятая · Айрон Бат — рекорд 1500 миль
А теперь — про самое безумное, что я сделал за всю поездку.
Iron Butt. Железная задница. Официальная награда, которую знает каждый байкер в мире. История: один байкер по прозвищу Гвоздь решил проехать тысячу миль и вернулся через двадцать четыре часа. Товарищи назвали его Iron Butt. С тех пор — норматив: тысяча миль за сутки. Или — для самых безумных — полторы тысячи.
Я не мог пропустить.
Двенадцатого ноября 2013 года, в четыре двадцать дня, я стартовал из Финикса, штат Аризона. Цель — Сент-Луис, штат Миссури. Тысяча пятьсот четыре мили. Двадцать четыре часа.
Свидетели на старте: Ума Даллес и Исса Нисан. Они записали время, показания одометра, сфотографировали.
Поехали.
XX. Тысяча пятьсот миль
Маршрут: Финикс — Флагстафф — Альбукерке — Амарилло — Оклахома-Сити — Сент-Луис. Почти по прямой, через юго-запад и центр США.
Первые часы — Аризона. Температура около восемнадцати по Цельсию — идеальная байкерская погода. Байк бежал на ста двадцати милях в час. Мотор ни разу не чихнул.
К ночи в районе Флагстаффа — горы, высота две тысячи метров — стало по-настоящему холодно. Руки в перчатках замёрзли до того, что я с трудом нажимал на тормоз.
Заправлялся девять раз. Потратил двести шестьдесят литров бензина, примерно триста долларов. Съел пять «Сникерсов», два сэндвича. Выпил пять литров воды, из них два — вылил на голову, чтобы не заснуть.
Песни слушал только Михаила Круга. Пока не потерял iPhone — он выпал где-то между Амарилло и Оклахома-Сити. Я не стал возвращаться. Тысяча пятьсот миль — не время искать телефон.
В Оклахоме полицейский остановил меня — за флаги. На скорости сто двадцать миль казахстанский и клубный флаги хлопали, как паруса в шторм. Полицейский потребовал снять. Потерял двадцать минут.
Спал два раза по пятнадцать минут — в Амарилло и в Спрингфилде. Просто съезжал на обочину, глушил мотор, клал голову на бак мой коньа и отключался. После каждого сна исчезали миражи — к четвёртому часу ночи мне мерещились люди на обочине — тёмные силуэты, стоявшие у дороги и провожавшие меня взглядом. Я мотал головой, тёр глаза одной рукой сквозь визор, но они возвращались. Ещё хуже были повороты, которых не существовало — я видел поворот направо, начинал тормозить, и вдруг дорога выпрямлялась. Мозг, лишенный сна, рисовал собственную карту.
Мысли. Уже на старте хотел бросить эту затею — это у меня в крови. Я всегда хочу бросить свою мотокругосветку, а получается наоборот. Вот уже десять лет «бросаю».
XXI. Финиш
Тринадцатого ноября 2013 года, в три двадцать пять дня, я въехал в Сент-Луис. Адрес 9950 Big Bend Road. Одометр — шестьдесят одна тысяча пятьсот шесть миль. Общее расстояние — тысяча пятьсот пять миль. Время в пути — двадцать три часа пять минут.
Свидетель на финише — Джо Джой. Он стоял на парковке, ждал. Я подъехал. Слез с мой байка. Сел прямо на асфальт.
Джо протянул бутылку воды.
— Ты как?
— Живой.
— Тогда поздравляю. Ты только что проехал тысячу пятьсот миль за двадцать три часа.
Я посмотрел на руки. Загорели до узора перчаток — белые полосы на красной коже, как негатив фотографии. Пальцы не разгибались — они застыли в форме руля, и когда я попытался выпрямить их, в суставах хрустнуло так громко, что Джо поморщился. Спина была одной сплошной болью — не острой, а тупой, глубокой, как зубная, — от шеи до копчика, без единого живого места.
Но я улыбался.
Iron Butt. Тысяча пятьсот миль. Финикс — Сент-Луис. Двадцать три часа пять минут. На BMW K1200LT — на Железном Тулпаре, который ни разу за сутки не чихнул, не задохнулся, не перегрелся. Который нёс меня через пустыню, горы, ночь, миражи — и довёз.
Я похлопал его по баку.
— Спасибо, старик. Ты — настоящий.
Потом лёг на скамейку на парковке и проспал четыре часа. Джо караулил.
XXII. Итоги Iron Butt
За всю кругосветку:
В США — дважды тысяча миль за сутки и один раз полторы тысячи. В Европе — тысяча миль (Мюнхен — Париж — Марсель). В Аргентине — тысяча миль (Буэнос-Айрес — Фиц-Рой). В Африке — тысяча миль (Кейптаун — Йоханнесбург). В Азии — тысяча миль (Алма-Ата — Кокшетау). В Австралии — тысяча миль (Брисбен — Мельбурн). В России — тысяча миль (Омск — Челябинск).
Тулпар выдержал всё. Каждый Iron Butt — не только подвиг водителя. Это подвиг и самой машины.
Часть шестая · Финал — к Майами
XXIII. Чикаго
В Чикаго я провёл два дня.
Большой холодный ветреный город на берегу озера Мичиган. Великие небоскрёбы.
В чикагском музее искусств я простоял полчаса перед картиной «Воскресный день в Гранд-Жатте» Сёра. Огромная — два на три метра. Из миллионов цветных точек. Когда стоишь близко — ничего непонятно, просто точки. Когда отходишь — складывается изображение.
Я подумал — вот это и есть путешествие. Когда ты внутри — это просто точки. Дни, дороги, лица, штампы. А когда отходишь — складывается рисунок. Только на это нужно время.
В Чикаго я ел deep dish pizza — особую чикагскую пиццу, толстую, как пирог, в которой соус сверху, а сыр снизу. Заказал маленькую — она была размером с большую алматинскую.
Официантка спросила:
— Один едите?
— Один.
— Это не пицца на одного, sir. Это на четверых.
— Заверните остатки.
Я ел эту пиццу ещё два дня.
XXIV. Нью-Йорк
Из Чикаго я двинулся на восток. Огайо, Пенсильвания, Нью-Джерси. И — Нью-Йорк.
Я въехал в Манхэттен через мост Джорджа Вашингтона. На мой мотоцикле. По огромному пятиполосному мосту, в потоке машин, среди такси и грузовиков. Адреналин — как первый раз на байке.
Это самый сложный город для мотоцикла, в котором я когда-либо был. Хуже Стамбула. Хуже Каира. Хуже Мехико. Правая рука к концу дня немела от постоянного торможения и газа. Левое плечо, которое я потянул ещё в Колумбии, на перевале, болело при каждом повороте руля. Мне было пятьдесят два года, и каждый из этих пятидесяти двух отзывался в теле отдельной нотой.
Я остановился в дешёвом мотеле в Бронксе. Сорок долларов за ночь — в Нью-Йорке это считалось дёшево.
В Манхэттене я провёл два дня. Бродил пешком. Центральный парк. Эмпайр-стейт-билдинг. Музей естественной истории. Метрополитен.
На третий день я поднялся на Топ-оф-зе-Рок — смотровую площадку Рокфеллер-центра. Шестьдесят седьмой этаж. Оттуда виден весь Манхэттен.
Стоя на этой площадке, над огнями Нью-Йорка, — всё стало просто. Путь подходил к концу.
Я приехал так далеко, как мог. Дальше — океан. И всё.
XXV. Звонок Наташе
Я позвонил Наташе с этой смотровой.
— Димка, где ты?
— На Рокфеллере.
— Хвастаешься, что ли?
— Нет. Я тебе хочу сказать. Я возвращаюсь.
Долгая пауза.
— Когда?
— Через две недели. Доеду до Майами, отправлю машинаа морем — и в самолёт.
— Ты его не продашь?
— Хотел сначала. Дорого морем — почти три тысячи. Но не могу его продать, Наташ.
— И не надо. Привези. Он мне как родной уже. Я полтора года про него слышу.
Она помолчала.
— Дим.
— Да.
— Митя звонил. Спрашивал, когда ты вернёшься.
— Скоро. Уже скоро.
Я смотрел вниз с шестьдесят седьмого этажа Рокфеллера, на огни Нью-Йорка, и думал — в Алматы Митя ждёт. Наташа ждёт. А я тут один стою над чужим городом. Но скоро домой.
Дороги делятся на две категории. Те, по которым ты едешь от дома. И те, по которым ты едешь домой. Я только что перешёл во вторую категорию.
XXVI. На юг
Из Нью-Йорка я двинулся вниз по восточному побережью.
Филадельфия, Балтимор, Вашингтон. В Вашингтоне постоял у Линкольн-Мемориала.
Я стоял перед мраморным Линкольном — пятидесятидвухлетний мужик из Казахстана, прошедший путь от Алматы через Россию, Турцию, Иран, Бразилию, Перу, Эквадор, Колумбию, Панаму, Гватемалу, Сальвадор, Гондурас, Никарагуа, Коста-Рику, Мексику и теперь США — и думал о книжке, которую читал в шестом классе под лампой в комнате панельной пятиэтажки.
Полицейский подошёл, спросил, мой ли мотоцикл. Я подтвердил. Он сказал — нельзя так парковаться, штраф. Я начал извиняться. Он посмотрел на номер. Казахстан. Вздохнул.
— Move along, sir.
Я уехал. Полицейский смотрел вслед.
Через Северную и Южную Каролину, через Джорджию я спустился во Флориду.
XXVII. Майами
День шестьсот восьмой.
Я приехал в Майами в пять утра.
Майами встретил меня солнцем. Тёплый воздух — после холодного Сан-Франциско и серого Сиэтла это было как объятие. Пальмы. Колоритные дома в стиле art deco на пляже Майами-Бич. Разноцветные люди — латино-американцы, кубинцы, гаитяне, белые с Севера, чёрные с Юга, азиаты, евреи, все вместе.
Я снял маленькую студию у пожилой кубинки по имени Каридад. Сорок пять долларов за ночь. На неделю.
Каридад была в Майами с 1962 года. Уехала из Гаваны после Революции. Восемь лет ей было. Семья оставила всё — дом, деньги, машины. Приехали в Майами с двумя чемоданами.
Когда она узнала, что я еду домой, она рассказала мне, как ей рассказывал её отец перед смертью:
— Mija, дом — это не место. Дом — это где у тебя готовы накрыть стол.
Я посидел с этим. В Алматы у меня дома готов стол. У Натальи. У Мити. И у Дениса — на кладбище, где я всегда ставлю стакан воды и кладу конфету, как мама учила.
Каридад готовила мне ropa vieja — кубинское блюдо, мясо тушёное в томатном соусе с овощами. Я ел и думал — я вот сейчас совсем близко. Рядом.
XXVIII. Последняя дорога
На последнем перегоне — между Джексонвиллом и Майами — я ехал ночью. Тёмная флоридская дорога, мангровые заросли, тёплый влажный воздух. После аляскинских морозов — как войти в тёплую комнату.
Я ехал и думал. О Наташе, которая ждёт уже шестьсот с лишним дней. О Мите, который ждёт. О Денисе, который никогда не женится — но который едет со мной, внутри, в каждом километре. О тёте Зине из дома напротив, которая каждую неделю заходит к Наташе.
О лососе в реке Кенай, который плыл домой.
И впервые за шестьсот с лишним дней я был по-настоящему готов остановиться.
Не потому что устал. А потому что понял: то, за чем я ехал, — было в Алматы. Всегда было в Алматы. Дом — это где у тебя готовы накрыть стол.
У меня — готовы.
XXIX. Решение
Я провёл в Майами неделю — оформлял документы на отправку Тулпара.
Сначала я считал дорогу домой. Морем до Гамбурга, оттуда поездом до Алматы — две тысячи двести, два месяца пути. Я уже почти согласился. Уже держал ручку над договором.
И не подписал.
Потому что понял простую вещь. Контейнер до Алматы — это точка. Гараж, чехол, пыль на баке. А я не был готов ставить точку.
Я спросил агента, куда ещё они возят. Он перечислял порты, как стихи: Роттердам, Сантос, Шанхай… Кейптаун.
Кейптаун.
Южная Африка. Мыс Доброй Надежды. Нижний край третьего континента — того самого, на который я смотрел в атласе все эти полтора года: вечерами, в палатке, под фонарик.
— Сколько до Кейптауна?
— Две тысячи четыреста. Месяца полтора-два.
Я подумал. Цена кусалась. Но я не мог его продать — и не мог поставить в стойло. Это был не просто мотоцикл. Это был Железный Тулпар, мой крылатый конь. Он со мной шестьсот восемь дней. Через сорок шесть стран. По двум континентам.
Денис когда-то сказал: «Пап, ты обещал объехать весь мир. Ну так езжай». Весь мир, сынок. Не два континента. Весь.
Я заплатил. Поменял Тулпару масло, протянул всё, что мог, — в Африку конь должен прийти здоровым. Поставил байка в контейнер. Опечатал.
План был простой, и я ещё никому его не говорил — даже Наташе. Тулпар плывёт в Кейптаун и ждёт меня на складе. Я лечу домой — обнять своих, навестить Дениса, перезимовать. А весной прилетаю за ним. И оттуда — снизу вверх, двенадцать тысяч километров через весь континент: Намибия, Замбия, Танзания, Кения, Эфиопия, Судан — до Каира. Сахара, где ночью звёзд больше, чем неба. Килиманджаро — снег на экваторе. Красная пыль дорог, по которым ещё не катилось моё колесо.
Когда сотрудники компании закрывали контейнер, я погладил по баку в последний раз — здесь, в Майами.
— Увидимся в Африке, дружище. Плыви. Я тебя там встречу.
Контейнер закрылся.
Я смотрел, как погрузчик увозит его к складу. И впервые за полтора года я был без него.
Странное чувство. Не пустое. Не тоскливое. Совсем другое. Мой конь не возвращался с маршрута. Он уходил вперёд. Первым. Как разведчик.
Теперь моя очередь его догонять.
XXX. Аэропорт
День шестьсот пятнадцатый.
Я ехал в такси в аэропорт Майами. Без шлема. Без куртки. Без перчаток. В простой рубашке, без багажа в кофрах — у меня был один большой чёрный рюкзак, в котором лежало всё.
Через стекло такси я смотрел на проплывающие пальмы, на дорогу. Я был просто пассажир.
В аэропорту я отдал паспорт. Сорок шестую страну за это путешествие он закрывал. Пограничница, латино-американка, посмотрела штампы — медленно, страница за страницей. Подняла глаза.
— Sir, you traveled a lot.
— Yeah, I did.
Она поставила штамп. Вернула паспорт.
— Have a safe flight home.
Я взял паспорт. Пролистнул до конца. После сорока шести стран в нём оставалось восемь чистых страниц.
Я знал, для чего они.
Я пошёл к гейту.
XXXI. Самолёт
В самолёте я сел у окна. Майами — Стамбул — Алматы. Двадцать восемь часов с пересадкой.
Когда самолёт оторвался от земли, я прижался лбом к стеклу. Майами уходил вниз. Океан, переходящий в небо. Облака.
Я закрыл глаза.
В голове прокрутилось всё — как в кино. Турбо в Колумбии. Капитан Хосе на лодке. Шторм. Швейцарец Маркус с рулеткой. Джунгли Дарьена. Лихорадка в хижине у Яварицы. Мужик, который починил мне карбюратор и не взял денег. Шляпа из Каско-Вьехо. Канал. Пирамиды Тикаля. Озеро Атитлан. Старуха цутухиль с травой. Извержение Фуэго. Вулканы Сальвадора. Белый Кадехо. Старуха в Йоро. Маленький мальчик, который постучал в дверь в шторм. Дон Эдуардо в Леоне с опоссумом. Кратер Масая, лава внизу, девушки, которые прыгали. Дон Альберто в Сан-Хосе. Базилика La Negrita. День Мёртвых на кладбище. Тамалес от вдовца. Энрике на Honda Goldwing. Граница США. BBQ Боба. Гранд-Каньон. Голден-Гейт. Туман. Топ-оф-зе-Рок. Линкольн. Каридад с её ropa vieja. И — Тулпар. Тулпар во всех этих местах.
Я открыл глаза. Стюардесса предлагала кофе.
Я попросил. Тёплый, горький, средний. Я выпил его одним глотком, как тогда у старика в Эхе-кафетеро. И только потом вспомнил — он говорил, что так пьют только шахтёры с плохим кофе.
Я улыбнулся.
На экране в спинке кресла светилась карта полёта. Маленький белый самолёт полз через Атлантику — на северо-восток, к Стамбулу, к дому.
А где-то внизу, по этой же воде, только на юг, скоро пойдёт корабль с моим контейнером. Впервые за шестьсот дней мы с Тулпаром двигались в разные стороны.
Я увеличил карту пальцами. Справа внизу легла она. Огромная. Молчаливая. Африка.
Я поставил палец в самый низ, на Кейптаун, и повёл вверх: Виндхук, Лусака, Дар-эс-Салам, Найроби, Аддис-Абеба, Хартум, Каир. Палец прошёл континент за четыре секунды.
Колёса будут идти полгода.
Я выключил экран. Сначала — домой.
Через двадцать восемь часов я буду дома.
Телефон загудел. Сообщение от Наташи. Короткое, в три строчки:
«Димка. Митя женится. Девочку зовут Айгерим. Он ждал, пока ты будешь лететь, чтобы ты узнал в воздухе — между небом и домом. Скажи, что рад. Я — реву».
Я прочитал дважды. Потом ещё раз.
Митя женится. Мой старший. Единственный, кто остался. После Дениса я боялся — боялся, что он замкнётся, что не сможет, что будет жить один. Три года он ни с кем не встречался. Наташа переживала молча.
А теперь — женится.
Я откинулся в кресле. Закрыл глаза. И впервые за шестьсот пятнадцать дней не сдержал слёз. Не от горя. От того, что жизнь, оказывается, продолжается. Даже когда ты уехал. Даже когда тебя нет. Даже после Дениса.
Особенно после Дениса.
Я набрал ответ одной рукой, пока стюардесса не видела:
«Рад. Лечу. Обнимите его за меня».
И улыбнулся. Сквозь слёзы. Как улыбаются люди, которые наконец возвращаются домой.
За иллюминатором была ночь и океан. Где-то там, позади, стоял в порту контейнер, которому скоро плыть на юг — через экватор, через два тропика, до самого мыса Доброй Надежды. Мой конь шёл в Африку первым.
Марко в Гватемале подарил мне перо и сказал: кетцаль не живёт в клетке.
Тулпары не живут в конюшнях.
Я летел домой — на свадьбу сына. А весной полечу за своим конём.
Кейптаун ждал.
Но это — уже другая книга.
Pingback: Глава 10. Соединённые Штаты: северный финал — Байкер Петрухин