Глава 10. Соединённые Штаты: северный финал
Глава десятая книги «Дорогой двух Америк» — Соединённые Штаты: северный финал.
Содержание главы
I. Техас
США начинались с масштаба. Другого. Своего.
Лоредо — пограничный город на Рио-Гранде, где заканчивается Мексика и начинается другая планета. По ту сторону реки — пыльные улицы, тортильерии, бродячие собаки. По эту — четыре заправки на одном перекрёстке. Между ними — McDonald's, Burger King, Wendy's, Denny's, Subway. Пять сетей фастфуда в радиусе двухсот метров. Я подъехал к крайней заправке. Дизель был на двадцать центов дешевле, чем у конкурентов. Это и есть Америка — пять одинаковых вещей рядом, и ты выбираешь между ними по двум центам. Капитализм в своей самой честной форме.
Я снял шлем. Воздух пах разогретым асфальтом, гамбургерами и кондиционером, который сочился из ближайшего магазина. Раньше я думал, что кондиционер не пахнет. В Техасе пахнет. Здесь кондиционер — не роскошь, а среда обитания. Техасцы живут не на улице — они перемещаются из одного кондиционированного пространства в другое, а улица — это враждебная территория между ними.
К байку подошёл здоровый мужик в шортах и бейсболке. Усы подковой. Шрам через щёку. Плечи, на которых можно было бы перевозить мебель.
— BMW K1200. Хорошая машина. Откуда?
— Казахстан.
Он замолчал на секунду. Моргнул. Потом сказал:
— А я думал, шутишь.
Я показал паспорт. Он листал — медленно, с уважением к каждой странице. Через сорок секунд поднял глаза.
— Дамитри. Я тебе сейчас покажу нормальный Техас. Поехали со мной — у меня BBQ во дворе, через час начинается.
Так я познакомился с Бобом Маккарти, шестидесятилетним отставным пожарным, который прожил в Техасе всю жизнь, служил тридцать лет в пожарной части Лоредо и до этого момента не встречал ни одного казахстанца. «Казахстанец» — это слово он потом произносил раз двадцать за вечер, каждый раз с видимым удовольствием. Как будто открыл новый вкус.
II. BBQ Боба
Двор у Боба был размером с половину футбольного поля. Огромная американская мечта в варианте южнотехасского пенсионера: бассейн (в котором никто не плавал — слишком жарко), гриль размером с «Ладу Приору», навес, гамак, два пикапа и флаг «Don't Tread on Me» — жёлтый, со змеёй.
Жена Боба — Линда, в розовой рубашке, с пышной причёской, не изменившейся, видимо, с 1985 года. Она выглядела как женщина, которая ни разу в жизни не выходила из южного штата — и не понимала, зачем. Соседи приехали со своими тарелками — potluck, каждый что-то приносит. Один — кукурузный хлеб, другой — салат из бобов, третий — пирог с пеканом. Система, в которой никто не договаривается, но всё совпадает. Двадцать лет опыта.
Когда меня представили — «Это Дамитри. Из Казахстана. На большом белом мотоцикле» — пятнадцать человек одновременно перестали жевать. Тишина длилась три секунды. В Техасе три секунды тишины — это событие.
Один из них, тощий мужик в кепке трактора John Deere, с загаром, который заканчивался ровно по линии рукавов, спросил:
— Из России?
— Из Казахстана. Это рядом, но другая страна.
— А там говорят на русском?
— И на русском, и на казахском.
— А Путин у вас?
— Нет. У нас свой.
— А-а.
Он подумал секунду — и в этой секунде уместился весь его геополитический анализ — потом протянул мне ребро от барбекю.
— Ну, попробуй техасское. Это единственный вид мяса, который имеет значение.
Техасское BBQ — это не просто еда. Это религия. Со своими пророками (Аарон Франклин из Остина, к которому стоят в очереди по четыре часа), своими заповедями (мясо коптится только на дубе или мескитовом дереве, никогда на газе), своими еретиками (все, кто добавляет кетчуп). Техасец скорее простит вам оскорбление матери, чем неправильный соус.
Я попробовал. Ребро было копчёное часов восемь — мясо отошло от кости прежде, чем я дотронулся вилкой. Оно лежало на тарелке, мягкое, розоватое внутри, с тёмной корочкой снаружи — bark, «кора», как её здесь называют. Соус был густой, тёмно-красный, он тянулся за пальцем, как жидкая карамель. Первый кусок — и я почувствовал дым. Не запах дыма — а его вкус, въевшийся в каждое волокно мяса. Потом — сладость. Потом — уксусная кислинка, от которой скулы чуть сжались. Я жевал медленно и вытирал пальцы о салфетку, которая через минуту стала коричневой.
У нас тоже коптят мясо. И тоже на дровах. В Сарани был сосед, дядя Серёжа, который в восьмидесятых делал копчёные рёбрышки в самодельной коптильне из старой бочки. Техасское он бы оценил. Я ел ребро Боба и думал о нём.
III. Дорога 66
Из Техаса я двинулся на запад.
Первое, чего я хотел в США — проехать кусок 66-й дороги. Ту самую — Route 66, Mother Road. Три тысячи девятьсот сорок километров от Чикаго до Санта-Моники. Дорога Стейнбека и его «Гроздьев гнева». Дорога окей-кеев, которые бежали из Оклахомы в Калифорнию во время Великой депрессии — триста тысяч семей, с детьми, со скарбом, в разваливающихся грузовиках. Дорога Бобби Труп, который в 1946 году написал песню «Get Your Kicks on Route 66» — и сделал эту трассу мифом.
Сейчас 66-й трассы официально нет. Её сняли с реестра в 1985 году, заменили на скоростные Interstate. Но кусками старая дорога сохранилась — особенно в Аризоне и Нью-Мексико. Местные жители борются за каждый километр: реставрируют заправки, содержат мотели, вешают вывески. Дорога умерла — но призрак отказывается уходить.
Я выехал на участок старой 66-й между Альбукерке и Гэллапом — двести миль аутентичного асфальта, по бокам — бетонные щиты с надписями «Welcome to Route 66», старые заправки, превращённые в музеи, и закусочные пятидесятых годов с диванами, обтянутыми красным винилом, и официантками в фартуках, которые называют тебя «honey». Кофе — бесконечный, жидкий, слабый. Американский кофе после кубинского — это как сок после виски.
Тулпар на этой дороге пел. Он любит прямые, длинные, ровные участки — это его климат. Его стихия. На серпантинах он работает. На прямых — летит.
Я остановился у заброшенной заправки. Маленький домик с вывеской «Phillips 66», окна заколочены, крыша провалена, на бетонной площадке трава пробилась сквозь трещины. Два ржавых бензоколонки стояли как надгробия. Раньше тут была жизнь. Мужик в промасленном комбинезоне заливал бензин, пока жена считала центы у кассы. Сейчас — только ветер и стрекозы.
Я посидел на бордюре. Достал блокнот. Первая запись за три недели. У меня кончились слова где-то после Мехико.
«День 542. Старая 66-я. Тут сорок лет назад заправлялись машины. Теперь — ничего. Цивилизация — это договор, который держится недолго. Прав был дон Рамиро в Копане».
IV. Тишина
Между Гэллапом и Флагстаффом — двести миль абсолютной пустоты.
Ни одной машины. Ни одного дома. Ни одного поворота. Прямая дорога, уходящая в точку на горизонте, и по бокам — ничего. Красная земля — красная, как ржавчина, как марсианский грунт. Сухие кусты полыни. Далёкие плоские горы — мезы, столовые горы, — которые не приближаются, сколько ни едь. Как мираж. Или как обещание, которое никто не собирался выполнять.
Это земля навахо. Крупнейшая индейская резервация в США — семьдесят один тысяча квадратных километров. Больше, чем Шри-Ланка. Навахо живут здесь тысячи лет. Во Вторую мировую их язык использовали как шифр — «говорящие с ветром», code talkers. Японцы так и не смогли его расшифровать. Единственный код в истории войн, который не был взломан.
Я ехал два часа без единой мысли.
Это случается на длинных прямых — когда мозг отключается и остаётся только тело. Руки на руле. Ноги на подножках. Глаза — на дороге. Звук мотора. Ветер. Больше ничего.
В какой-то момент я снял одну руку с руля и протянул её в сторону. Как ребёнок из окна машины. Ветер бил в ладонь. Горячий, сухой, пустынный ветер Аризоны. Он нёс мелкий песок, который покалывал кожу. Пальцы растопырены — и каждый палец ловил свою часть ветра.
И я почувствовал — вот это и есть то, за чем я ехал. Не пирамиды. Не вулканы. Не люди с их историями. А вот этот момент — когда ты один, на дороге, на скорости, и нет ничего вокруг, и нет ничего впереди, и нет ничего позади. Только ты. Только ветер. Только красная земля, которая тысячи лет ждала, что кто-то по ней проедет.
Через два часа впереди показался Флагстафф. Заправки. Мотели. Люди.
Я остановился. Снял шлем. Посидел минуту. Уши звенели от тишины — той внутренней тишины, которая остаётся, когда ветер стихает.
Потом поехал к Гранд-Каньону.
V. Гранд-Каньон
Из Аризоны я свернул на север — к Гранд-Каньону. Четыреста сорок шесть километров длины, до двадцати девяти километров ширины, полтора километра глубины. Цифры, которые ничего не объясняют. Потому что Гранд-Каньон — не про цифры. Он про ощущение, когда земля внезапно заканчивается.
Я приехал к южной кромке. Заплатил тридцать пять долларов за вход. Прошёл по тропе к смотровой.
И увидел.
Это нельзя описать. Я сорок раз пробовал в дневнике, потом стирал, потом снова пробовал. В итоге написал так:
«Гранд-Каньон — это место, где у Земли видно дыхание. Все четыре миллиарда лет её жизни обнажены, как срез на пироге. Внизу — река Колорадо, тонкая ниточка, которая всё это и проделала. За миллиарды лет».
Река Колорадо — не широкая, не бурная. Скромная река. Но за шесть миллионов лет она прорезала камень на полтора километра в глубину. Терпение. Вот и весь секрет. Капля — за каплей. Слой — за слоем. Известняк, песчаник, сланец, гранит. Самые нижние породы — Вишну-шист — им почти два миллиарда лет. Половина возраста Земли. Когда они формировались, на планете не было ничего живого. Даже бактерии были молодыми.
Я просидел на краю обрыва часа полтора. Туристов было много — китайцы, японцы, немцы, американские пенсионеры в белых кроссовках. И все молчали. Человек пятьсот — и тишина. Это, наверное, единственное место в США, где люди молчат. И единственное место, где молчание — не неловкость, а единственный честный ответ на то, что ты видишь.
Я достал из кармана маленький камешек — серый, плоский, нагретый моим телом за месяцы в кармане. Я привёз его из степи под Алматы, из Заилийского Алатау — подобрал на тропе перед стартом. Он ничем не отличался от миллиона других камней, но за шестьсот дней в моём кармане он стал гладким от трения о ткань. Я положил его на край каньона.
— Лежи тут, — сказал я ему. — Привет от Казахстана американскому ущелью.
Камешек из Заилийского Алатау на краю Гранд-Каньона. Два куска одной планеты, встретившиеся через десять тысяч километров. Для камней это — ерунда. Они и так были рядом. Это мы, люди, нарисовали между ними границы.
VI. Невада, Юта
Дальше я шёл на запад через Неваду.
Прямые дороги, тянущиеся горизонтально через чашу пустынь. Скорость — сто тридцать. Меньше нельзя — заскучаешь. Больше — одометр не простит.
Лас-Вегас я прошёл насквозь, не остановившись. Увидел его с шоссе — полоска неоновых огней посреди пустыни, как галлюцинация. Город, который не должен существовать — сорок градусов жары, ни капли дождя, ближайшая река в сотне километров. Но двадцать миллионов литров воды в день уходит на фонтаны, бассейны и газоны казино. Я знал, что там казино, шоу, женщины с перьями. Не моё. После двух лет дороги, после шахты, после Дарьена и панамской лихорадки — мигающие лампочки и рулетка не впечатляют. Я хотел тишины.
В Юте я увидел Брайс-Каньон. Маленький брат Гранд-Каньона, но совсем другой — каменный лес из розовых и оранжевых столбов, торчащих из земли как зубы. Hoodoos, их называют — от шестидесяти сантиметров до сорока пяти метров высотой. Тысячи штук. Целый город из камня, вырезанный ветром и водой за миллионы лет. Местные племена пайютов считали, что hoodoos — это окаменевшие злые духи, наказанные богом-койотом за плохие дела. Койот превратил их в камень — и оставил стоять навечно, чтобы помнили.
В каждой культуре — своё объяснение камням. Пайюты видят наказанных духов. Геологи видят эрозию. Я вижу — красоту, которой всё равно, что о ней думают.
Я ехал по верхней кромке Брайса вечером. Солнце садилось. Скалы стояли красные, как горячие угли, потом оранжевые, потом розовые — цвет менялся каждые пять минут, как будто кто-то регулировал подсветку.
В тот вечер я остановился в маленьком мотеле у городка Тропик. Семь долларов за ночь — дешевле, чем бутылка воды в Лас-Вегасе. Хозяин — мормон, вежливый, тихий, с бородкой. Спросил меня, верю ли я в Бога.
— Наверное, верю. По-своему.
Он кивнул. Не настаивал. Дал чистое полотенце и стакан молока — бесплатно. Мормоны, что бы о них ни говорили, — лучшие хозяева мотелей в Америке.
VII. Калифорния
День пятьсот пятьдесят пятый. Я въехал в Калифорнию.
И через два дня выехал к Тихому океану — на Pacific Coast Highway. PCH, Highway 1 — дорога, которую строили двадцать лет (с 1919 по 1937), через скалы, оползни, медвежьи ущелья. Самый знаменитый участок — мост Биксби-Крик, бетонная арка на высоте восьмидесяти метров над каньоном. Когда его строили в 1932 году, рабочие держались на канатах, как акробаты.
Тихий океан с этой стороны был другим. Не такой, как в Сан-Хуан-дель-Сур. Здесь он холодный. Серый. Неприветливый. Здесь дует вечный западный ветер, и волны бьют в скалы с ленивой неизбежностью — не злобно, но настойчиво. Песок мелкий, тёмный. Запах не тропический — запах водорослей, соли, рыбы и тумана. Да, тумана. У тумана здесь есть запах — мокрое железо и эвкалипт.
Я проехал семьсот миль на север по PCH. Это, может быть, самая красивая дорога в мире. Серпантин по краю обрыва, океан слева, горы справа, повороты такие, что байк на каждом ложился в наклон, и мои колени, не знавшие покоя с Колумбии, отвечали на каждый поворот отдельной нотой боли.
Я остановился в Биг-Суре. Поспал в палатке у скалы, прямо над океаном. Джек Керуак жил здесь в 1960 году — написал роман «Биг-Сур» о том, как сходил с ума от одиночества. Я его понимал. Место создано для одиноких людей и их демонов.
Ветер рвал тент так, что ткань хлопала всю ночь, как парус. Солёные брызги долетали даже сюда — утром спальник был влажный и пах водорослями. Температура упала до семи градусов. Я лежал в спальнике в куртке, в двух парах носков, и всё равно дрожал. Колени ныли так, что я не мог их разогнуть. Встал в четыре утра, сделал двадцать приседаний, чтобы кровь побежала. Потом сварил кофе на горелке и стоял на скале, глядя на чёрный океан. Может быть, когда вернусь в Алматы, перестану жаловаться на зиму.
VIII. Сан-Франциско
В Сан-Франциско я провёл четыре дня. Город, который я знал с детства по фильмам — погони на холмах, трамваи-кейбл-кары, туман, Алькатрас. Город, где в 1906 году землетрясение и пожар уничтожили восемьдесят процентов зданий — и горожане отстроили его заново за три года. Город, где в шестидесятых хиппи объявили лето любви, а в восьмидесятых эпидемия СПИД выкосила целые кварталы. Город, который горит и восстаёт. Как Фуэго.
Я снял дешёвый хостел в Чайнатауне. Двенадцать долларов за ночь, в комнате на восемь человек. Соседи — немецкий студент, японский пенсионер и четыре австралийца, которые всегда путешествуют стаей.
В первый день я поехал через мост Голден-Гейт.
Мост — оранжевый. Не красный, как на открытках. Не золотой, как в названии. Именно оранжевый — цвет, который называется international orange. Архитектор Ирвинг Морроу выбрал его, потому что оранжевый виден в тумане. А туман в Сан-Франциско — не погода, а жилец. Он приходит каждый вечер, как сосед, который забыл ключи.
Я остановился в середине моста. Два километра семьсот тридцать семь метров — в 1937 году, когда его открыли, это был самый длинный подвесной мост в мире. Одиннадцать рабочих погибли при строительстве. Двадцать один человек выжил благодаря страховочной сетке — их потом называли «Клуб на полпути к аду».
Я смотрел вниз. Туман шёл от Тихого океана внутрь залива — белая стена, которая поднималась снизу и обвивала ноги моста. Город за мостом то исчезал, то снова появлялся — как сон, в который входишь и выходишь.
Я думал о Маркусе со своей рулеткой был бы тут как дома. Измерил бы высоту тумана, скорость подъёма, угол несущей конструкции. И сказал бы: «Димитрио, всё считается. Только в разных единицах».
Я улыбнулся. Достал из кармана его рулетку — ту самую, в кожаном футляре, которую он подарил мне на прощание в Панаме. Размотал на полметра. Ветер подхватил ленту.
— На память, Маркус. Я тебя не забыл.
Смотал обратно.
IX. Орегон, Сиэтл
Из Сан-Франциско я двинулся на север. Орегон. Вашингтон.
Здесь была другая Америка. Зелёная. Влажная. Леса, старинные деревья — в Северной Калифорнии и южном Орегоне растут прибрежные секвойи, Sequoia sempervirens, — самые высокие деревья на планете. Не самые широкие (те — в Сьерра-Неваде), а самые высокие. До ста пятнадцати метров. Представьте сорокаэтажный дом. Из дерева.
Я подъехал к одной — её основание было в восемь метров диаметром. Я обошёл вокруг — пятьдесят шагов. Кора красно-коричневая, мягкая, толщиной до тридцати сантиметров — она защищает дерево от огня. Секвойи горят снаружи и выживают. Внутри — целые. Как некоторые люди.
Дерево живёт две тысячи лет. То есть когда оно было саженцем — ещё Иисус не родился. Рим был республикой. Великий шёлковый путь ещё не начался. А оно уже росло.
Я постоял рядом. Положил руку на кору. Тёплая, шершавая, в трещинах — как ладонь старика. Дерево просто стоит. А я — иду. Может, в этом и есть разница. Может, в этом и есть смысл.
В Сиэтле я провёл три дня. Дождь. Сплошной. Сиэтл — город, где дождь не падает, а просто висит в воздухе, как занавеска. Зонт бесполезен — потому что дождь идёт не сверху, а отовсюду. Я гулял в куртке, под капюшоном, ел в Pike Place Market свежие устрицы (шесть штук за двенадцать долларов — мужик с ножом открывает их при тебе, бросает на лёд и выдавливает лимон). Здесь же, на этом рынке, в 1971 году открылся первый Starbucks — маленький магазинчик с кофейными зёрнами. Теперь их тридцать пять тысяч по всему миру. Мне кубинский кофе всё равно нравится больше.
