Глава 2. Австралия: где расстояние сильнее человека — часть 1 (I–XXV)
Австралия: где расстояние сильнее человека. Часть 1 из 4 (подглавы I–XXV).
Земля старше карты. GPS показывает дорогу — но не показывает память.
Содержание главы
- I. Переправа
- II. Карантин
- III. Не та сторона
- IV. Море, которое было дорогой
- V. Город, который стирали дважды
- VI. Тулпар, наконец
- VII. Белое пятно
- VIII. Компасы из глины
- IX. Какаду
- X. Радужный змей
- XI. Зубы воды
- XII. Гроза
- XIII. Кэтрин
- XIV. Змея
- XV. Дорога-поезд
- XVI. Дорожные звери
- XVII. Мухи и другие спутники
- XVIII. На вес
- XIX. Земляки
- XX. Станция
- XXI. Алис-Спрингс
- XXII. Школа размером со страну
- XXIII. Пайн-Гэп
- XXIV. Улуру
- XXV. Ката-Тьюта
I. Переправа
Море между последним индонезийским островом и Австралией называется Тиморским. Я пересекал его и думал о том, что Индонезия успела вбить мне в голову крепче всего остального: море — не граница. Море — дорога. Самая старая дорога на земле, и она была проложена задолго до того, как первый человек насыпал первую тропу на суше.
Тулпар опять ушёл вперёд меня — в контейнере, морем, привязанный ремнями к раме, в темноте и качке. А я летел над этой водой в маленьком гудящем самолёте, прилипнув лбом к иллюминатору, и ждал, когда внизу покажется земля, к которой я ехал, кажется, всю свою жизнь — даже когда ещё не знал, что она существует.
И она показалась.
Сначала — полоса прибоя, белая, тонкая. А за ней — рыжее. Не зелёное, как Ява, не дымное, как вулканы. Рыжее, красное, бурое, до самого края, докуда хватало глаза. Земля цвета ржавчины и старой крови, плоская, выжженная, расчерченная редкими руслами высохших рек, как ладонь — морщинами. Ни городов. Ни дорог. Ни дыма. Огромная красная ладонь, лежащая в синей воде сама по себе, отдельно от всех, ни от кого ничего не ждущая.
Австралия.
У меня под рёбрами что-то сжалось — то самое чувство, что приходит перед большим. Я объехал две Америки, прошёл Африку, пересёк Индонезию по островам и паромам. А этот континент лежал подо мной и молчал так, как умеет молчать только очень древняя, очень уверенная в себе вещь. Будто говорил, не открывая рта: ну что, Вождь. Доехал. Посмотрим теперь, из чего ты сделан.
В блокноте, ещё в самолёте, я вывел кривыми от тряски буквами новую строку. Не «день такой-то». А просто, под чертой, отделившей одну часть пути от другой: «Австралия». И всё. Больше слов не нашлось. Их и не нужно было пока.
Я знал про эту землю немного — то, что знает всякий: кенгуру, пустыня, Сидней с парусами оперного театра, акулы, жара. Я ещё не знал, что почти всё это — фасад. Что настоящая Австралия начнётся не с открытки, а с красной пыли, которая забьётся в молнию куртки и будет скрипеть на зубах ещё долго после того, как я уеду. Что эта земля старше всего, что я видел, — старше пирамид, старше Рима, старше письменной памяти большинства народов земли. И что «пусто» здесь почти никогда не значит «ничего».
Но это всё было впереди. А пока самолёт снижался к Дарвину — самому северному городу континента, ближе к Индонезии, чем к собственной столице, — и красная ладонь росла в иллюминаторе, поднималась навстречу, и я наконец-то ясно видел: дальше будет много. Очень много. Больше, чем человек привык вмещать.
II. Карантин
Первое, что Австралия сделала с Тулпаром, — отмыла с него Индонезию.
Я не сразу понял, насколько здесь серьёзно относятся к грязи. Когда я пришёл забирать коня из порта, меня встретили не таможенники с печатями, как в Танджунг-Приоке, а люди в форме, с папками и очень спокойными, очень неуступчивыми лицами. Карантин. Биобезопасность. Австралия — остров, отдельный от всех материк, и она веками берегла себя от всего чужого: от чужих семян, чужих насекомых, чужих болезней, чужой земли. Сюда нельзя ввезти комок грязи с чужого поля — в нём может спать то, чего на этом континенте отродясь не было.
А мой Тулпар был весь в чужой земле. Я и не замечал, сколько её на нём накопилось за дорогу, пока его не закатили на бетонную площадку под навесом и не вручили мне шланг высокого давления.
И вот я стоял и смывал с собственного мотоцикла Индонезию.
Под струёй сходил серый пепел Бромо, въевшийся в швы и подножки. Сходила рыжая глина суматранских джунглей, засохшая на брюхе. Сходила соль восточных морей, белой коркой стоявшая на раме. Бурая вода текла с него ручьями по бетону, в решётку слива, унося с собой Яву, Бали, Флорес, Сулавеси — всё, что налипло на коня за тысячи километров. Офицер стоял рядом и показывал пальцем: тут ещё, и тут, под крылом, и вот в этой щели. Он знал своё дело. Он искал не грязь. Он искал чужую жизнь, которая могла спрятаться в этой грязи.
Странное это было чувство. Я будто стирал с Тулпара всю предыдущую книгу. Всё, что мы вместе прошли по островам, стекало в решётку. И когда конь наконец встал передо мной чистый, блестящий, серебристый, каким я не видел его с самого Алматы, — мне даже взгрустнулось. Будто мы пришли в новую страну голыми, начисто, без следов того, что было.
Но кое-что я не отдал.
Пока офицер осматривал кофры, я придержал руль. На нём, перехваченные стяжками, ехали мои трое: зелёное перо кетцаля из Гватемалы, тёмная деревянная Гаруда из Йокьякарты, стальная гайка от Баю. Офицер посмотрел на эту компанию, хмыкнул, спросил про перо — не из растения ли, не запрещённое ли. Я объяснил, как мог. Он пощупал, повертел, подумал — и махнул рукой. Пусть едут. Перо, дерево, железо. Память не грязь. Память карантин пропускает.
А потом он закрыл свою папку, протянул мне бумагу с печатью и сказал первое настоящее австралийское, что я тут услышал. Не «хати-хати», как говорили все в Индонезии. А спокойное, ровное, ленивое:
— No worries, mate.
Не волнуйся, друг. Всё в порядке. Я ещё не знал, что эти два слова — «no worries» — здесь не вежливость. Это способ держаться. Способ жить в стране, где жара выжимает из тебя воду, где до ближайшего человека бывает четыреста километров, где мотоцикл может встать посреди пустоты, а ты должен пожать плечами и сказать: ничего. Разберёмся. No worries.
Я выкатил чистого Тулпара на австралийское солнце. Оно ударило в темя так, что я понял: это другое солнце. Не индонезийское, влажное, душное. Сухое. Прямое. Злое. Солнце, которое тут, говорят, убивает быстрее, чем змеи.
«Ну, здравствуй», — сказал я коню. И с третьей попытки — аккумулятор за морскую дорогу опять подсел, утреннее недовольство никуда не делось — завёл его. Он схватился, чихнул, поймал свой ровный тёплый рокот. Чистый, голый, без Индонезии на боках. Готовый писать новую часть.
III. Не та сторона
Чуть не убил я себя в первый же час. И не пустыней, не змеёй, не жарой. Кругом — обычным городским кольцом.
Дело в том, что в Австралии ездят слева. А у меня за спиной — две Америки и Индонезия, где ездят справа. Тридцать с лишним лет правая сторона. Инстинкт, вшитый в спинной мозг намертво: смотришь налево, держишься правее, поворачиваешь — уходишь в правый ряд. И вот этот инстинкт, который столько раз спасал мне жизнь, в Дарвине едва меня не угробил.
Первое кольцо. Я въезжаю на него — и тело по привычке кладёт меня в правую дугу, навстречу всем. Сигнал. Резкий, длинный, испуганный. Прямо в лоб мне катит внедорожник, и водитель за стеклом делает страшные глаза. Я в последнюю долю секунды понимаю, что не так, бросаю мотоцикл влево, ухожу, сердце колотится, под шлемом виски сразу мокрые. Объехал. Живой.
Дальше я ехал по этому городу, как ученик в первый день: вслух, под шлемом, повторял себе — «лево, лево, держись лево», на каждом повороте боролся с собственным телом, которое упрямо тянуло не туда. Руки знали одно, дорога требовала другого. Это, я вам скажу, отдельная пытка — переучивать тело, которое всю жизнь делало правильно, делать всё наоборот.
И опять пригодилась шахта. Старая истина: если делаешь то, что делал тысячу раз, на автомате, — именно тут тебя и придавит. Расслабился, доверился рукам — получи. Я перестал доверять рукам. Стал ехать медленно, думая о каждом повороте, как думают новички и старики. Унизительно. Зато живой.
Дарвин оказался маленьким — после Джакарты с её тридцатью миллионами совсем игрушечным. Низкие дома, широченные пустые улицы, пальмы, выгоревшая трава, и над всем — тяжёлое, плоское, белёсое от зноя небо. Но людей в нём был целый хор. Аборигены — темнокожие, босые, сидящие группами в тени, с лицами, на которых лежала какая-то очень старая усталость. Азиатские лица — этот город ближе к Индонезии, чем к Сиднею, и Восток тут чувствуется. Греки, итальянцы, кто-то ещё. Дарвин звучал не как английский город. Он звучал как порт — хор языков, акцентов, кровей, сошедшихся на краю континента.
Я заправился — и крякнул от цены. Бензин здесь, на севере, куда дороже, чем я привык. И тут до меня впервые дошло то, что в Австралии понимаешь не умом, а кошельком и спиной: расстояние тут стоит денег. Реальных. Каждый километр этой пустой земли — это бензин, вода, время, риск. Континент берёт с тебя плату просто за то, что он такой большой.
Я купил воды. Продавец, флегматичный малый, посмотрел на мой мотоцикл, на номера, на пыльный шлем и спросил, куда я. Я сказал: на юг. В центр. К Улуру, дальше. Он помолчал, пожевал губами и выдал:
— Long way, mate. Take water.
Далеко, друг. Возьми воды. И добавил ещё четыре бутылки к тем двум, что я взял. Молча. Я тогда ещё посмеялся про себя — куда мне столько. Через неделю я понял, что он был прав, а я дурак. В этой стране воду берут не по жажде. Берут по расстоянию.
IV. Море, которое было дорогой
В музее Дарвина я узнал то, от чего у меня по спине прошёл холодок узнавания. Оказалось, я был не первый, кто пришёл сюда оттуда, с тех островов. Совсем не первый. Я опоздал лет на триста.
Я-то думал, что совершаю что-то особенное: иду морем из Индонезии в Австралию, пересекаю пролив, которого никто не пересекает на мотоцикле. А выяснилось, что между этими островами и этим континентом веками ходили лодки. Задолго до англичан, задолго до Кука и его кораблей, к этим северным берегам каждый год, с муссоном, приходили мореходы из Макассара — с того самого Сулавеси, где я своими глазами видел, как руками, без чертежей, строят деревянные корабли.
Те самые пиниси. Те самые бугисы. Они приходили сюда за трепангом — морским огурцом, которого тут полно на отмелях и который высоко ценился в Китае. Приходили, становились лагерем на берегу, ловили, варили, сушили свой трепанг — и торговали с местными. С аборигенами этих северных земель. Менялись. Работали бок о бок. Оставляли слова — местные до сих пор зовут белых людей словом, пришедшим, говорят, от «голландец», через тех мореходов. Оставляли тамариндовые деревья, выросшие из косточек, брошенных у стоянок. Оставляли рисунки своих лодок на здешних скалах — местные художники рисовали пиниси рядом со своими кенгуру и рыбами.
Я стоял в прохладном музейном зале, смотрел на старую модель макассарской лодки под стеклом, и у меня всё сходилось в одно. Море между Индонезией и Австралией не было границей. Оно было дорогой. Оживлённой, торной, рабочей дорогой, по которой триста лет туда-сюда ходили люди, везли товар, роднились, ругались, помогали друг другу. Граница появилась потом — её провели по воде уже европейцы, со своими картами, флагами и таможнями. А до них тут была не граница. Тут был мост из воды.
И мои пиниси с того сулавесского пляжа — это были потомки вот этих лодок. Мальчишка, что подавал отцу инструмент на берегу и учился держать корабль в голове и руках, — он наследник тех, кто ходил сюда за трепангом, когда о Дарвине ещё и слыхом не слыхивали. Я пересёк не пустоту между двумя чужими странами. Я прошёл по старой, забытой, заросшей морской дороге, которую люди протоптали задолго до меня.
Индонезия говорила мне это всю дорогу: есть страны, которые строят дороги, а есть те, что строят море. Я тогда думал — красивая мысль, и только. А вот оно, оказывается, как буквально. Эти строители моря дошли по своей водяной дороге до самого красного континента и вернулись — и так из года в год, из поколения в поколение. Мир был сшит воедино морем задолго до того, как его расчертили границами на бумаге.
Я вышел из музея к Тулпару тихим. Граница, которую я с таким трепетом пересёк, оказалась поздней выдумкой. А под ней лежала старая правда: всё связано. Всё всегда было связано. Просто люди разучились это помнить — и понадобилось проехать полмира на железном коне, чтобы в музейном зале на краю Австралии расслышать то, что трепанговые мореходы знали по умолчанию.
V. Город, который стирали дважды
В дарвинском музее — том самом, где мне открылась морская дорога макассарцев, — было ещё одно крыло. И в нём я узнал, что город, по которому я так беспечно учился ездить слева, стирали с лица земли дважды. И дважды он вставал.
Первый раз — огнём. В сорок втором году война дотянулась и сюда: японские самолёты — с тех же авианосцев, что незадолго до того били Пёрл-Харбор, — обрушились на Дарвин. Бомб на него в то утро, говорят, упало больше, чем на сам Пёрл-Харбор. Горел порт, тонули корабли у причалов, гибли люди. И это был только первый налёт — потом их были десятки, два года подряд. Я и не знал, что война приходила в Австралию вот так, всерьёз, с неба, — а здесь это помнит каждый: городок на дальнем краю страны принял на себя то, чего не видел больше ни один австралийский город.
Второй раз — ветром. В семьдесят четвёртом, в самую рождественскую ночь, на Дарвин сел циклон по имени Трейси. Маленький, злой, точный — он прошёл прямо через город и к утру оставил от него меньше трети. Дома срывало со свай, машины летали, как жестянки. Почти всех жителей — десятки тысяч — вывезли потом самолётами на юг: жить в городе стало негде.
В музее про ту ночь есть комната. Тёмная, пустая, без экспонатов. Заходишь, дверь прикрывается — и в темноте включается запись: настоящий голос Трейси, записанный кем-то в ту ночь на плёнку. Вой. Даже не ветра — я не знаю, чего. Ровный, нечеловеческий, набирающий и набирающий силу вой, в котором тонут и грохот, и чьи-то голоса, и всё на свете. Я выстоял в той темноте меньше, чем хотел бы признаться, — и вышел на свет с мокрой спиной. Двадцать лет под землёй, всякое слышал. Такого — не слышал.
А снаружи лежал город — светлый, низкий, зелёный, неторопливый. Отстроенный. Дважды отстроенный на том же самом месте, под тем же самым небом, которое его дважды сносило. И я по-новому услышал их «no worries». Это ведь не беспечность, как я решил в первый день. Это спокойствие людей, чей город дважды стирали — и которые оба раза его подняли. «Не тревожься» — короткая форма от «мы и не такое поднимали». Я вспомнил чёрный дымящийся островок в индонезийском море — дитя, растущее из воды, что проглотила его отца. Видно, это везде так: с того места, где тебя стёрло, — с того и поднимаешься. Другого места не дают.
VI. Тулпар, наконец
Баю, прощаясь со мной в той яванской мастерской под жестяным навесом, сказал: «До Австралии дотянет. Может, дальше. Но в большом городе найди настоящий сервис. Это — чтобы доехать. Не чтобы забыть». Дарвин был первым настоящим городом за долгое время. И я пошёл искать настоящий сервис.
Я ведь всю Индонезию проехал на честном слове и хитрости двадцатичетырёхлетнего парня. Тулпар тянул, но я-то слышал — слышал телом, как слышит шахтёр кровлю, — что внутри у него всё держится на временной заплате. Универсальный бензонасос от японского седана, подобранный вручную. Проводка, пущенная в обход умершего датчика. Электроника, обманутая хитростью Канчиля. Это работало. Но это надо было довести до ума, пока не подвело посреди пустыни, где «подвело» означает совсем другое, чем на людной яванской дороге.
Мастерскую я нашёл на окраине — пыльную, с распахнутыми воротами, с кондиционером, который не справлялся, и с механиком по имени Дейв. Поджарый, выгоревший до цвета здешней земли, в шортах и шлёпанцах, неторопливый. Я объяснил, в чём дело. Он обошёл коня, поднял брови на объём двигателя, присвистнул — как свистел Баю на другом конце света, тем же самым свистом, каким механики всего мира приветствуют чужую большую машину.
А потом он полез внутрь. И когда добрался до заплаты Баю, замер. Долго смотрел. Потом позвал меня, ткнул пальцем и спросил:
— Кто это делал?
Я напрягся — думал, сейчас скажет, что напортачили. А Дейв вдруг покачал головой и сказал с уважением:
— Whoever did this knew what they were doing.
Кто бы это ни сделал, он знал, что делает. Я объяснил — парнишка на Яве, без нужных деталей, из того, что было. Дейв ещё раз посмотрел на хитрую проводку, на подогнанный насос, хмыкнул.
— Smart bastard, — сказал он. С восхищением. Умный чёрт.
И вот это, не знаю почему, меня тронуло до глубины. Здесь, на другом краю света, выгоревший австралиец, всю жизнь чинивший машины, отдал должное яванскому мальчишке, которого никогда не увидит и о котором ничего не знает, — по одной только работе его рук. Хорошая работа понятна без слов, без перевода, на любом конце земли. Как тогда, на Сулавеси, мне сказали: хорошее дерево слушает. Хорошая работа — она тоже разговаривает. На том самом языке без языка, на который я под конец Индонезии научился отвечать.
Дейв довёл заплату до ума. Нужные детали для такого старого зверя и здесь нашлись не сразу — кое-что пришлось ждать, кое-что он подобрал по-своему, по-австралийски, не хуже Баю. Но он не стал выкидывать чужую работу. Он её уважил, подправил, усилил. «She’ll be right», — сказал он, затягивая последнее. Всё будет нормально. И Тулпар, выкаченный из его мастерской, заводился теперь не с третьей попытки даже — со второй. Гайку Баю я оставил на руле. Заплату парня сохранил под кожухом. Пусть едет с нами через пустыню. От Канчиля — большому красному континенту.
VII. Белое пятно
Я выехал из Дарвина на юг, и через час город кончился — весь, целиком, разом, как обрезанный. А дальше началось то, ради чего, наверное, и едут в Австралию, хоть сами этого не знают. Началось ничто.
По крайней мере, я сначала назвал это так. Навигатор показывал прямую серую линию дороги через белое пятно. Просто белое. Ни городка, ни значка, ни названия — пустое поле на карте, по которому ползла моя синяя точка. Я ехал и думал: вот, значит, как выглядит ничего. Красная плоская земля до горизонта. Редкие чахлые деревья. Сухая трава. Термитники — рыжие столбы выше человека, тысячами торчащие из земли, как надгробия неизвестно кому. И тишина такая, что, когда я однажды заглушил мотор, чтобы попить, звук собственного дыхания показался мне неприлично громким. Будто я нарушал чью-то тишину, на которую не имел права.
А потом, на одной из редких заправок-крепостей, я разговорился со стариком — белым, дочерна загорелым, из тех, что живут тут всю жизнь. Я возьми и ляпни: красиво, мол, но пусто у вас, ничего нет. Старик посмотрел на меня так, как смотрели на меня уже не раз в этой поездке, — как на ребёнка, который чего-то ещё не знает.
— Тут не пусто, — сказал он. — Тут полно. Просто ты не видишь.
И рассказал — немного, осторожно, только то, что можно рассказывать чужому. Что эта земля, которую я пролетаю на своём железном коне, по которой проложили дорогу всего-то лет сто назад, — это не белое пятно. Что на ней люди живут не сто лет и не тысячу. Что человеческая память тут уходит вглубь на десятки тысяч лет — куда дальше пирамид, дальше Рима, дальше всего, что обычно называют началом истории. Что каждый этот безымянный, на мой взгляд, кусок земли имеет имя. И не одно. Что у здешних народов земля — это не территория, не квадраты на карте. Это Страна, живая, с которой человек связан, как с родом: водой, песнями, предками, обязанностями. Country — он сказал это слово, и в нём было больше, чем «местность».
И ещё он сказал про песни. Что у этой земли есть маршруты, которые живут не на карте, а в песнях, — Songlines. Что когда-то по ним шли, держа путь не по приборам, а по словам песни, которая описывала землю шаг за шагом, источник за источником, холм за холмом. Карта, которую нельзя свернуть и сунуть в кофр. Карта, которая поётся.
— А что в этих песнях? — спросил я, дурак.
Старик усмехнулся.
— Этого я тебе не скажу. И никто чужому не скажет. Что можно — то рассказывают. А остальное остаётся там, где ему и место: в земле, в песне и у тех, кто имеет право петь.
Я ехал дальше, и белое пятно на навигаторе больше не было для меня пустым. Я смотрел на эту красную равнину другими глазами. Где-то здесь, под колёсами, проходили линии, которых я не видел. Кто-то когда-то знал тут каждый камень по имени, каждую впадину с водой, каждый поворот древнего маршрута — и нёс это знание в песне через тысячи лет. А я лечу по верхнему, тонкому, столетнему слою асфальта и думаю, что земля молчит. Земля не молчит. Просто я пока не знаю, как она говорит. Я уже слышал это однажды — на Флоресе, в церкви, и на Иджене, без слов. Видно, эту простую вещь повторяет человеку всякая по-настоящему старая земля, на любом конце света.
VIII. Компасы из глины
По дороге на юг, ещё в Топ-Энде, я остановился у кладбища, на котором никто не похоронен.
С трассы это выглядело именно так: поле серых плит до самых деревьев. Сотни надгробий, поставленных строем, ребро к ребру, все в одну сторону. Я слез размяться — и увидел, что плиты живые. Термитники. Не рыжие столбы-башни, каких я насмотрелся вдоль дороги, а особые: плоские, как лопаты, воткнутые в землю, — высотой в человеческий рост, а толщиной в две ладони.
На стоянке был щит с объяснением, а у щита — рейнджер, поливавший из бутылки чахлый куст. Он и досказал мне то, чего не вместил щит. Эти термитники зовут магнитными: все до единого поставлены рёбрами строго на север и юг. Не примерно — строго, хоть проверяй. Я проверил — по солнцу и часам, как учили в детстве. Точно.
Зачем — вот что взяло меня за живое. Затем, что это отопление и охлаждение разом. Утром и вечером, когда воздух ещё милосерден, широкая стена ловит низкое солнце и греется впрок. А в полдень, когда солнце начинает убивать, к нему повёрнуто только ребро — и весь дом стоит в тени самого себя. Ни окон, ни моторов, ни единого ватта: чистая геометрия. Миллионы слепых строителей, каждый меньше рисового зерна, из поколения в поколение ставят дом ровно по оси планеты — и живут в нём при ровной температуре посреди пекла.
Я ходил между плитами, трогал их — шершавые, тёплые, твёрдые, как бетон, — и чувствовал себя двоечником. Я двадцать лет проветривал забой вентиляторами в тысячи киловатт, и мы гордились этой техникой. А тут задачу климата решили насекомые — архитектурой. Без чертежей, без энергии, без ремонта. Просто выучили за миллионы лет, куда ходит солнце, и поставили стену правильно.
— Хочешь строить в пустыне — сперва спроси у тех, кто в ней живёт, — сказал рейнджер, завинчивая бутылку. По-моему, это была не шутка, а профессиональное кредо.
Я поехал дальше, и серые плиты долго провожали меня строем, ребро к ребру, все на север. Кладбище, где никто не умер, — наоборот: в каждой плите кипела жизнь, отгороженная от пекла двумя ладонями глины и точным расчётом. Мне говорили: тут не пусто, просто ты не видишь. Теперь я видел.
IX. Какаду
Музей, в котором я провёл потом один из самых сильных дней Австралии, был без стен. И без крыши. И без витрин. Это был Какаду.
Я свернул с южной трассы на восток, в национальный парк, — и Топ-Энд показал мне совсем другое лицо, не сухое и красное, а влажное, зелёное, древнее. Заболоченные равнины до горизонта, заросшие лотосом и тростником. Птицы — тысячами, такими стаями, что небо темнело. Жара здесь была не сухая, как в пустыне, а липкая, тропическая, своя; рубашка прилипла к спине, едва я слез с мотоцикла, и комары зазвенели у ушей сразу, всем хором. И над всем этим — скалы. Рыжие каменные стены и навесы, поднимающиеся из зелени.
А на скалах были рисунки.
Я стоял под каменным навесом, задрав голову, и смотрел на изображения, которым, как мне сказали, десятки тысяч лет. Десятки тысяч. Рыбы, нарисованные так, что видно скелет, внутренности — будто рентген. Длинноногие духи. Кенгуру. Человеческие фигуры, охотники с копьями. И — рядом — лодка с высоким носом. Парусник. Та самая макассарская пиниси, которую местные художники нарисовали тут, на скале, когда мореходы пришли за трепангом. История, записанная не пером, а охрой по камню, слой за слоем, тысячелетие за тысячелетием. Самые старые рисунки старше всех городов, какие я видел в жизни. Старше Боробудура. Старше всего.
Со мной был местный проводник — молодой парень, из здешнего народа, рейнджер. Он показывал и рассказывал — то, что можно рассказывать. Про некоторые рисунки говорил подробно: вот это охотничья сцена, вот это закон, вот так учили детей, где можно брать пищу, а где нельзя. А перед другими замолкал. «Про это я не могу говорить, — сказал он у одной скалы спокойно, без вызова. — Это не для всех. Это знают те, кому положено». И я кивнул. Я уже понимал эту черту — где кончается то, что показывают чужому, и начинается то, что остаётся в земле, в песне и у тех, кто имеет право.
В Индонезии я понял про память важную вещь — глядя на комодского варана, древнего, живого, дышащего: что память можно носить не камнем-монументом, а живой, чтобы она дышала и ходила рядом. Здесь, в Какаду, я увидел эту мысль на другом конце земли, ещё яснее. Эти рисунки — не экспонат под стеклом, не мёртвая древность, на которую возят туристов. Для парня-рейнджера это был живой голос его предков. Закон, по которому он всё ещё живёт. Память, которая не лежит в музее, а стоит на своей скале под открытым небом и продолжает говорить тем, кто умеет слушать. Музей без стен, потому что это не музей. Это дом, в котором по-прежнему живут.
Уже на выходе, когда я благодарил парня, он сказал мне ту самую фразу, которую я потом вёз через всю Австралию, как вёз индонезийское «хати-хати»:
— Эта земля не молчит. Просто ты пока не знаешь, как она говорит.
Я знал. Теперь уже немного знал. И от этого красная пустая страна за спиной стала ещё тяжелее и больше — потому что я начал догадываться, сколько всего в ней говорит, а я проезжаю мимо, глухой, по своему тонкому столетнему слою.
X. Радужный змей
Перед отъездом из Какаду молодой рейнджер показал мне ещё одну стену. На ней, среди рыб и охотников, было выведено охрой длинное извилистое тело — через весь камень, дугой, с головой и разинутой пастью. Змей.
— Радужный змей, — сказал парень. И рассказал — ровно столько, сколько можно рассказывать чужому.
Что это — одно из самых старых изображений, какие вообще есть у людей: змея пишут на этих скалах тысячи и тысячи лет. Что истории о нём есть у многих здешних народов, и истории эти разные — у каждого народа свой змей и своё знание, и сводить их в одну «легенду для туристов» нельзя. Но одно, сказал он, можно сказать всем: змей — это про воду. Про то, как вода сделала эту землю. Где он полз — там легли русла рек. Где остановился — там стоят непересыхающие ямы с водой, и к таким местам подходят с уважением, потому что вода здесь — не удобство. Вода здесь — сама жизнь и сама сила, и у неё есть характер.
Дальше он говорить не стал. Я и не спрашивал — уже выучился.
А после я поднялся на каменный уступ над поймой — там есть место, откуда видно всю равнину, — и посмотрел вниз. И увидел то, о чём он говорил, своими глазами. Внизу, до горизонта, лежала зелёная затопленная земля, и по ней, блестя на солнце, вились реки и протоки — серебряные, изогнутые, живые. Они и правда ползли по равнине, как исполинские змеи. Кричали птицы — тысячами. Пахло водой, илом, зеленью. Вся эта земля, весь этот кишащий жизнью край был написан водой — её руслами, её разливами, её ямами, — как батик пишется воском: где прошла линия, там и рисунок.
И я подумал: конечно, змей. Конечно, вода. На самом сухом обитаемом материке земли, где я неделями считал глотки и литры, где жизнь и смерть меряются расстоянием до следующей воды, — самым великим существом, самым первым словом и не могло быть ничто другое. Народ, проживший здесь десятки тысяч лет, назвал главную правду своей земли — и дал ей тело, голову и путь. Я эту правду вызубрил за месяц на собственной шкуре, по-простому: вози воду. А они несут её тысячи лет — глубоко, с уважением, историей, которую пишут охрой по камню и передают тем, кто имеет право.
Правда одна. Просто у кого-то она — строчка в блокноте, а у кого-то — змей через всё небо.
XI. Зубы воды
В Какаду меня научили бояться воды. Не моря — пресной, тихой, неподвижной воды у берега.
Везде у заводей стояли таблички. Жёлтые, с чёрным силуэтом: не подходи к воде. Не плавай. Не чисти рыбу у кромки. Не стой на берегу, свесив ноги. Потому что в этих тихих коричневых заводях, в этих красивых, поросших лотосом болотах живёт зверь, рядом с которым комодский варан — ящерка. Гребнистый крокодил. Солти, как зовут его тут. Шесть метров. Тонна. Древнее динозавров. И терпеливее самой смерти.
Я видел одного. Он лежал на отмели, наполовину в воде, серо-бурый, бугристый, неподвижный — бревно, коряга, часть берега. Точно так же лежал на песке варан на острове драконов. Только этот был в разы больше и не моргал. Он просто лежал и ждал. Он мог так лежать часами, днями, не шевелясь, — а потом одним движением, быстрее, чем ты успеешь отдёрнуть руку, забрать тебя в воду и не отдать. Местные говорили об этих тварях буднично, как о погоде: тут не купаются. Никогда. Кто забыл — того больше нет.
И вот тут я понял про Австралию ещё одно. Её древность не только в рисунках и песнях. Она и в зубах. В этой воде, в этом крокодиле, который пережил динозавров и ничуть с тех пор не изменился, потому что был совершенен уже тогда. Это не милая древность для туристов. Это древность, которая тебя съест, если зазеваешься. Живая, голодная, с зубами. Континент, который и правда не покоряют, — потому что он, если что, покорит тебя сам, тихо, у красивой заводи, под щебет птиц.
Ночевал я в ту ночь недалеко от такой заводи — биллабонга, как их тут зовут. И всю ночь не мог толком уснуть. Не из-за крокодила даже — он-то в воде, а я на сухом. Из-за тишины и из-за того, как она иногда нарушалась. Лягушки орали стеной — а потом вдруг разом, все, в одну секунду, замолкали. И в этой внезапной тишине было слышно, как в тростнике что-то ходит. Тяжёлое. Я знал, что это, скорее всего, птица. Или ветер. Или кенгуру забрёл на водопой. Здесь есть старая байка — про буньипа, духа болот, что живёт в таких вот биллабонгах и забирает тех, кто подойдёт ночью к воде. Сказка, конечно. Я в сказки не верю.
А рука всё равно сама нашла в темноте фонарик и легла на него. И лежала так до рассвета.
Я уже знал по Индонезии, зачем людям такие сказки. Живёшь рядом со стихией, которая сильнее тебя и может забрать в любую секунду, — и даёшь ей имя, лицо, облик. Не комар в тростнике, а буньип. Не просто чёрная вода, а вода с хозяином. Так страх становится хоть чуть-чуть понятнее, а значит, переноснее. Дать безымянному ужасу имя — это, может, первое, что человек вообще научился делать, чтобы не сойти с ума рядом с огромным и опасным миром. На Яве это была царица Южного моря. Здесь — дух биллабонга. А суть одна. И фонарик под рукой — тоже одна.
XII. Гроза
В последний вечер у Какаду небо показало мне, как эта земля разговаривает, когда ей надоедает шептать.
Весь день парило так, что воздух можно было резать ломтями. Рубашка не просыхала, металл жёг, даже мухи летали лениво. К закату на горизонте встала туча — не туча, а стена, сизо-чёрная, в полнеба, с наковальней наверху, подсвеченная изнутри вспышками. Здешние края, мне говорили, — из самых грозовых мест на планете: в сезон духоты небо тут разряжается такими представлениями, что люди выходят смотреть, как в кино.
Я успел под навес придорожной станции за минуту до начала. Сначала пришёл ветер — холодный, резкий, пахнущий озоном и пылью, он разом сдул всю дневную духоту. Потом упала темнота. А потом началось.
Молнии били не по одной — очередями, справа, слева, впереди, ветвясь по всему небу, и на секунды делалось светло, как днём, только свет был белый, мёртвый, фотографический. Гром не гремел — он бил. Физически, в грудь, так, что вздрагивала жесть навеса и звенели стёкла. А следом обрушилась вода — не дождь, а сплошная стена, в которой утонула дорога, заправка, весь мир; по жести над головой стоял такой грохот, что говорить было бессмысленно.
Я стоял под навесом, вцепившись в столб, и не мог оторвать глаз. Рядом, в шезлонге, сидела хозяйка станции с кружкой чая и смотрела туда же — спокойно, как смотрят сериал, который видели уже сто раз. Поймала мой взгляд, кивнула на небо и сказала что-то вроде: неплохо сегодня. Неплохо. У меня над головой рвали небо пополам, а у неё было «неплохо».
Через полчаса всё кончилось — разом, как началось. Туча ушла дальше, волоча за собой рваный подол дождя, вспыхивая уже над другим краем равнины. От земли поднимался пар и запах — мокрой пыли, первого дождя, самый лучший запах на свете. Воздух стал лёгкий, промытый, дышалось — не надышаться.
Я вспомнил суматранский дождь — тот был другой: тёплый, вечный, терпеливый, он не шёл, а жил. А этот — короткий, яростный, театральный: накопить духоту до предела, разрядить одним ударом — и отпустить. И я, честно говоря, узнал в этом небе себя. Я тоже так умею — копить молча неделями, а потом коротко и некрасиво громыхнуть. Наташа подтвердит. Только у неба после этого — промытый воздух и запах первого дождя. Надо будет поучиться у неба заканчивать грозу так, чтобы после неё дышалось.
XIII. Кэтрин
Из Какаду я повернул на юг по-настоящему — туда, вглубь, в середину континента, где, я уже чувствовал, меня и ждёт главное испытание этой земли. Дорога называлась Стюарт-хайвей, и ей предстояло стать моей жизнью на много дней. Одна дорога. Через весь континент. С севера на юг. Почти три тысячи километров прямой.
Первой большой остановкой была Кэтрин — городок на реке, последнее по-настоящему зелёное место перед тем, как начнётся сухое. Я заехал в ущелье неподалёку — Кэтрин-Гордж, где река пропилила в древнем камне глубокие каньоны. Спустился к воде (тут, выше порогов, говорили, безопасно), опустил ладони в реку. Вода была прохладная, живая. Высоко надо мной висели рыжие отвесные стены, исчерченные тёмными потёками, а в трещинах цеплялись деревья. Камень, вода, тишина, жара. Красиво так, что щемило.
В Кэтрин я заправился, докупил воды — уже не споря, уже по правилам этой земли, — и проверил Тулпара. Дейвова работа держалась, конь заводился со второй, шёл ровно. Я постоял у заправки, глядя на юг, куда уходила дорога, прямая, как натянутая струна, в дрожащее марево. Туда. В сухое. В большое пустое.
Местная женщина на заправке, заметив мои номера и шлем, спросила, далеко ли. Я сказал: до Алис-Спрингс и дальше, к Улуру. Она присвистнула.
— On the bike? Through the Centre? — На мотоцикле? Через Центр? Через середину?
Я кивнул. Она оглядела меня — пожилого, обветренного, чужого, — и в её взгляде было не восхищение, а что-то вроде уважительной озабоченности, с какой смотрят на человека, собравшегося делать опасную, но его собственную глупость.
— Carry water, love, — сказала она. — And tell someone where you are.
Вози воду, милый. И говори кому-нибудь, где ты. Вот это «говори кому-нибудь, где ты» зацепило меня сильнее всего. Здесь, на этом континенте, человек так мал, а земля так велика, что пропасть можно бесследно — встанет мотоцикл, кончится вода, и никто не будет знать, где тебя искать на трёх тысячах километров прямой. Я записал в блокнот её слова. И в тот вечер впервые за долгое время написал Наташе подробно: где я, куда еду, когда выйду на связь в следующий раз. Не от тоски. По делу. Потому что меня, оказывается, есть кому искать, если что. Потому что меня ждут. Я это понял ещё на той чёрной яванской дороге, у грузовика без огней. А здесь, перед лицом пустого Центра, понял заново и крепче: человек, которого ждут, обязан возить воду и говорить, где он.
XIV. Змея
Про змей меня предупреждали с первого дня — так буднично, как у нас предупреждают про гололёд. В этой стране живут самые ядовитые змеи на свете, и не в террариумах — просто живут: в траве, в поленницах, на тёплом утреннем асфальте.
Свою я встретил на пустой стоянке у трассы. Отошёл от мотоцикла размяться, сделал шагов десять — и замер на середине шага. В двух метрах, поперёк тропинки, лежала она. Бурая, длинная, гладкая, она грелась на утреннем солнце, и по тому, как неподвижно она лежала, было понятно: она тут дома, а я — нет.
Тело сработало раньше головы — я окаменел. Сердце заколотилось где-то в горле. А в голове всплыло то, что говорил мне мужик на заправке ещё под Кэтрин — лениво, между делом: «Увидишь змею — стой. Не маши. Не геройствуй. Она тебя не хочет. Дай ей уйти — и разойдётесь». Они кусают тех, кто машет, сказал он. И тех, кто наступает. Остальных им кусать неинтересно — на нас яд тратить накладно.
И я стоял. Долго — минуту, две, вечность. Солнце пекло в затылок, муха ползла по щеке, и я не смел её согнать. Змея лежала. Потом — то ли солнце её напитало, то ли моё каменное стояние наскучило — она потекла. Именно потекла: без начала движения, вся сразу, как вода, — с тропинки в сухую траву, и трава даже не шелохнулась. Была — и нет.
Я постоял ещё с минуту. Потом выдохнул и пошёл к Тулпару — другим путём, по дуге, глядя под ноги так, как не глядел с самой шахты.
С самой шахты — да. Потому что, отходя, я понял, что чувство это мне знакомо. Под землёй так же: есть вещи, которые не трогают. Висит кусок кровли на волоске — не тронь, обойди, дай ему висеть. Старики учили: в забое геройствуют один раз. Здесь та же наука, только на солнце: страна не стала истреблять своих змей — страна научилась с ними расходиться. Стой, не маши, уступи тропу — и живи дальше. Уважение, в сущности, везде выглядит одинаково: чуть медленнее идти и не размахивать руками.
В блокноте тем вечером появилась строчка: «Видел змею. Разошлись». Два слова, а гордости — как за перевал.
XV. Дорога-поезд
А потом началась настоящая Австралия. Та, ради которой я, кажется, и пёр через полмира. Стюарт-хайвей на юг, в сердце континента. И первое, что эта дорога мне показала, — это дорожные поезда.
Я услышал его раньше, чем увидел в зеркале. Низкий, нарастающий гул. Потом в зеркале появилась точка, выросла, превратилась в стену — грузовик с тремя, а то и четырьмя прицепами, длиной с хороший железнодорожный состав, идущий под сотню по прямой. Road train. Дорожный поезд. Движущийся дом. Когда такой тебя обгоняет, сначала тебя бьёт стеной горячего воздуха, отбрасывает к обочине, треплет, как тряпку, — а потом ты долгие секунды глотаешь его красную пыль и смотришь, как этот сухопутный корабль уходит вперёд и тает в мареве. Я вцеплялся в руль, держал коня против воздушной волны и думал: вот они, настоящие хозяева этой дороги. Не я на своём железном коне. Эти. Им эта земля по плечу. А я тут — гость, букашка, которую терпят.
Между обгонами были часы пустоты. Прямая дорога, уходящая в точку на горизонте, и марево над ней, в котором асфальт превращался в дрожащую воду — мираж, лужа, которой нет, вечно отступающая. По сторонам — красная равнина, спинифекс, редкие деревья. Иногда у обочины — труп кенгуру, и над ним чёрные вороны, поднимающиеся при моём приближении и снова садящиеся за спиной. Иногда — ничего. Совсем ничего, на сто километров. Только гул мотора, прямая лента и солнце, бьющее в темя через шлем.
И вот тут я начал понимать женщину с заправки и старика с водой. Я перестал считать километры. Они здесь ничего не значат — их слишком много, цифры на одометре теряли смысл. Я начал считать другое. Глотки воды. Расстояние до следующей заправки. Литры в баке. Я ловил себя на том, что веду в голове постоянный тихий счёт, как когда-то под землёй вёл счёт крепям и шагам до выхода: сколько прошёл, сколько осталось, хватит ли. В пустоте человек обязательно начинает что-то считать — иначе пустота его проглотит. Я и в Индонезии это понял, на южном берегу, с царицей моря: считаешь — значит, держишь. Здесь я считал воду. Воду и километры до людей.
Заправка в этой пустоте — это не заправка. Это крепость. Космическая станция. Одинокое здание посреди марева, с колонками, холодильником, чёрным от мух прилавком и людьми, которые рады любому новому лицу, потому что следующее увидят, может, через сутки. Я вкатывался на такую станцию, как корабль вкатывается в порт после шторма, — с облегчением, всем телом. Холодная вода из холодильника. Тень навеса. Чей-то ленивый разговор. Мух — тучи; они лезли в глаза, в рот, в нос, и я научился, как все тут, отмахиваться, не переставая, особым австралийским взмахом ладони у лица, который местные так и зовут — «австралийский салют».
На одной такой станции продавец, налив мне кофе, кивнул на мотоцикл и спросил, откуда я. Я сказал: Казахстан. Он не знал, где это. Я объяснил — степь, далеко, бывший шахтёр. Он оживился: тут тоже, мол, шахтёрская земля, дальше к западу — рудники, золото. И посмотрел на меня уже как на своего, как смотрел австралиец Дейв, узнав работу Баю. Земля, которая кормит тяжёлым трудом из-под земли, — она везде делает людей немного похожими. Я выпил его кофе одним глотком, как пил всегда, как шахтёр с плохим кофе, и он засмеялся — узнал повадку.
— You right, mate? — спросил он на прощание. Это здесь не вопрос о дороге. Это «ты в порядке?», «справляешься?». Я сказал: yeah. Справляюсь. И поехал дальше в марево, к середине континента, считая воду.
XVI. Дорожные звери
Правилу «не езди в сумерках» меня научил кенгуру. Один-единственный, за одну секунду.
Смеркалось. Я дотягивал последние километры до места ночёвки, солнце уже село, свет стоял серый, обманчивый. И вдруг обочина слева взорвалась: серая тень — большая, с меня ростом — метнулась через дорогу в двух корпусах перед колесом. Прыжок, второй — и нет её, растворилась в кустах справа. Я даже тормозить не успел — успел только сжаться. Просто повезло: он прошёл раньше, чем я доехал. Полсекунды разницы — и четырёхсоткилограммовый мотоцикл, семидесятикилограммовый зверь и я встретились бы в одной точке, и хорошего из этой встречи не вышло бы ни для кого.
Я доехал до съезда на ватных руках и долго сидел, слушая, как тикает остывающий мотор и колотится сердце.
А назавтра, на заправке, мне объяснили то, что тут знает каждый и что я обязан был спросить раньше. Кенгуру кормятся в сумерках — на рассвете и на закате они выходят к дороге, где трава гуще. Свет фар их не пугает — сбивает с толку: зверь может замереть, а может прыгнуть прямо под колёса, не угадаешь. Потому здешние и не ездят в сумерках без крайней нужды. Потому на всех дорожных поездах спереди — те самые решётки в руку толщиной, «кенгурятники», которые я принимал за украшение. Для грузовика встреча с кенгуру — вмятина. Для мотоциклиста — конец маршрута, в лучшем случае.
С тех пор я стал жить по расписанию зверей. Вставал на ночлег засветло, выезжал, когда солнце уже поднялось. И дорога в награду начала показывать мне своих хозяев по-хорошему, издали. Эму — нелепых, важных, бегущих вдоль обочины так, будто опаздывают на совещание. Стада кенгуру в утренней траве — они поднимали головы и провожали меня взглядом, не двигаясь. А однажды — клинохвостого орла на добыче у обочины: птицу размером с хорошую собаку, которая при моём приближении не вспорхнула, а тяжело, медленно, в три маха разбежалась по воздуху, как перегруженный самолёт, и её тень накрыла меня целиком.
У этой дороги, понял я, есть свои хозяева и своё расписание. Утро и вечер — их время, полдень — моё. Асфальт тут только называется человеческим: положили-то его люди, а живут на нём — все. И кто под кого должен подстраиваться, мне популярно объяснил один серый прыгун за одну серую секунду.
XVII. Мухи и другие спутники
Про мух Австралии надо писать отдельно — они это заслужили.
Здешняя муха не кусается. Она хуже: она лезет. В глаза, в ноздри, в уши, в рот — стоит его открыть. Ей нужна влага, а в этой сухой стране самый надёжный источник влаги — ты сам. Поэтому она не летает вокруг, как наша, домашняя, а садится и идёт: по щеке, по веку, в угол глаза, деловито, как обходчик. Сгонишь — вернётся на то же место, будто у неё там наряд.
Австралийский салют — тот самый взмах ладонью у лица, которому я выучился в первый день, — работал ровно до Центра. В Центре мух стало столько, что махать сделалось бессмысленно: рука уставала раньше. На заправке я сдался и купил то, над чем посмеивался у других, — сетку на шлем, мешочек из мелкой чёрной ячеи. Пять долларов. Лучшие пять долларов этой книги. Мир сквозь сетку стал в мелкую клеточку, зато мой.
А мухи ездили со мной. В прямом смысле: на ходу их сдувает, но стоит остановиться — и через минуту спина куртки уже обсижена, как трибуна. Трогаешься — часть срывается, а самые упорные прячутся за горбом кофра и едут. До следующей заправки, а там пересаживаются на встречного. Транзитные пассажиры. Я стал узнавать их в лицо — вон та, с перламутровым брюхом, со мной уже километров сорок.
Продавец на станции, глядя, как я воюю у прилавка, дал совет, который тут, видно, выдают всем новичкам:
— Не воюй. До первого дождя они хозяева. После дождя — снова ты.
И рассказал местную теорию, за достоверность которой не поручусь, но в которую охотно верю: будто сама здешняя манера говорить — сквозь зубы, цедя, не разевая рта — выведена мухами. Разинешь рот пошире — получишь белковую добавку. Вот нация и научилась экономить на гласных. Я посмеялся, а потом поймал себя на том, что и сам говорю уже короче. Среда воспитывает.
Вечером я вписал их в блокнот, в список дорожных спутников, — после воронов, орлов и транзитных кенгуру. Дорога выдаёт попутчиков, не спрашивая: одних боишься, другими любуешься, третьих терпишь. Мухи — из терпимых. Зато самые верные: те, кто покрасивее, улетают, а эти — со мной до дождя.
XVIII. На вес
К вечеру я съезжал с трассы куда-нибудь в сторону, на грунтовку, ставил палатку подальше от дороги-поезда и оставался один на один с этой землёй. И вот тут, в одиночестве, под австралийскими звёздами, которых я не видел нигде и никогда, континент брал меня за горло по-настоящему.
Звёзд тут столько, что небо не чёрное — белое от них. Млечный Путь лежит поперёк всего неба плотной светящейся рекой, и видно даже его тёмные провалы. Тишина абсолютная — такая, что звенит в ушах. Воздух за ночь резко холодеет — днём пекло, ночью зуб на зуб не попадает, пустыня не держит тепла. И ты лежишь крохотной точкой посреди огромной красной плоской земли, под этим оглушительным небом, и чувствуешь свой настоящий размер. Очень маленький. Земля старая на десятки тысяч лет, небо старое на миллиарды, а ты тут — на одну вспышку, на один вдох.
Меня всегда тянуло на большое небо. Двадцать лет под землёй, где небо — пять сантиметров породы над каской, выучили меня тосковать по простору так, как тоскует только тот, у кого его отняли. Я и поехал-то когда-то на дорогу за этим — за самым большим небом, какое есть. И вот оно. Большего уже не будет. Австралийская ночь — это, пожалуй, и есть то самое большое небо, к которому я полз всю жизнь из своего забоя.
И под этим небом я наконец смог спокойно подумать о сыне. Не проваливаясь, как раньше. Не отворачиваясь.
Я ведь вёз его с собой через всю Индонезию, учился носить его живым, а не запертым в ящик. Мерапи научил меня, что любовь и боль — одна гора, что нельзя взять плодородную землю и отказаться от вулкана. Тораджа показала, что мёртвому можно оставить место в доме, а не прятать. Дорога к краю земли, я знал уже, нужна мне не чтобы убежать от сына, а чтобы где-то там, на самом краю, сложить наконец не память — память я понесу, — а вину. Вину за то, что вечно был то в забое, то в дороге, и не успел.
Под этим огромным звёздным небом, в звенящей тишине середины чужого континента, я впервые подумал, что край земли, может, уже близко. Что вот эта пустота, это большое пустое, которое все пугали меня, — может, оно и есть то место, где можно положить тяжёлое. Потому что только в такой пустоте, в такой тишине, под таким небом и слышно наконец самого себя. В шуме Джакарты не слышно. В толпе не слышно. А здесь — слышно.
Я не сложил ничего в ту ночь. Рано ещё было. Впереди лежал красный центр, и Улуру, и закрытые военные земли, и пустыня, которая ещё покажет мне, кто тут сильнее — расстояние или воля. Но я лежал под белым от звёзд небом, маленький, спокойный, живой, и впервые за всю Австралию мне было не страшно от её размера. Наоборот. В таком большом, может, и поместится наконец то, что я везу. Маленькой Индонезии было тесно от моего горя. А этот континент — он большой. Он, может, и выдержит.
Где-то на краю темноты, на пределе слуха, по далёкой трассе прошёл дорожный поезд — гул нарос и стих. И снова стала тишина. И звёзды. И я под ними.
XIX. Земляки
Под утро, на выезде со стоянки, дорогу мне перешёл караван.
Я сначала не поверил глазам: в рассветном мареве, метрах в двухстах, через трассу неторопливо шли верблюды. Один, другой, пятый… голов десять. Дикие — ни сёдел, ни верёвок, ни человека. Они переходили дорогу так, как переходят её хозяева: не глядя по сторонам, мягко, вперевалку, задирая надменные морды. Перешли — и потянулись в пустыню, в марево, покачиваясь, как лодки.
Я стоял, оседлав молчащего Тулпара, и у меня щемило в груди самым неожиданным образом. Земляки. Я вырос в степи, где верблюд — не экзотика, а сосед: колючка, пыль, вот это вот покачивание. И встретить их здесь, на другом краю света, посреди чужой красной пустыни — вольных, диких, своих в доску, — было как встретить односельчанина в чужом порту.
На заправке мне рассказали их историю, и она оказалась почти человеческой. Верблюдов сюда привезли полтора века назад — вместе с погонщиками из Афганистана и окрестных краёв; здесь их всех скопом звали «афганцами». Это они, верблюды и их люди, открыли для новой страны её собственную середину: таскали через пустыни телеграфные столбы, шерсть, воду, рельсы — всё, на чём потом встала эта земля. Знаменитый поезд, что идёт через континент с юга на север, до сих пор зовётся «Ган» — в честь тех погонщиков.
А потом пришли машины. И верблюды стали не нужны. Их не стреляли — просто отпустили: иди, зверь, куда хочешь. И зверь пошёл. И выжил — да как: одичал, расплодился, обжил самые злые пустыни, и теперь их тут, говорят, больше, чем где бы то ни было на земле. Дошло до того, что верблюдов из Австралии продают обратно в Аравию — на родину предков.
Я слушал и качал головой. Вот ведь судьба: привезли работать, выжали, отпустили за ненадобностью — а он не пропал. Прижился там, где дохнет лошадь, стал хозяином чужой пустыни. Есть такая порода — и у зверей, и у людей: их бросают, а они приживаются. Их списывают, а они становятся местными.
Караван к тому времени уже растворился в мареве. Я завёл коня и, трогаясь, сказал им вслед пару слов по-казахски — просто так, по-соседски. По-моему, один оглянулся.
XX. Станция
На одной из заправок-крепостей я разговорился с крепким мужиком в пропылённой рубахе — он забирал ящики с запчастями и почту. Узнав, куда и откуда я, он сказал просто:
— Ночуй у нас. Тут рядом.
«Рядом» оказалось сто сорок километров грунтовки. Я к тому времени уже понимал здешнюю географию и не удивился. К закату я въехал в ворота скотоводческой станции — и попал в отдельное государство.
Усадьба стояла посреди пустоты, как корабль: дом с верандой, водяной ветряк, скрипевший на одной ноте, гараж с техникой, генератор, дававший жёлтый вечерний свет, псы, встретившие Тулпара с профессиональным интересом. За ужином — стол человек на десять: семья, работники, я. Мясо было своё, разговор — неторопливый, вопросы — по делу: дорога, расход, где ночевал. Здесь не любопытствуют — здесь сверяют карту жизни.
Хозяин между делом объяснил мне масштаб, и я перестал жевать. Их станция — размером с небольшую европейскую страну. Скот считают с вертолёта. До ближайших соседей — четыреста километров. Мальчишку их в школу не возят — школа сама приходит к нему по утрам через спутник, на экран: тот самый класс размером со страну, про который мне ещё предстояло узнать в Алис-Спрингс с учительской стороны. А вечером я услышал, как эта пустота разговаривает. В углу ожила рация, и пошёл радиокруг: станции переговаривались по очереди, голос за голосом из тьмы, — у одних отёл, у других встал насос, третьи просили передать почту с оказией. Соседи в сотнях километров друг от друга сидели, по сути, в одной комнате — эфирной. Перекличка в ночи, как перекличка забоев по шахтному телефону: все на связи, все живы, работаем.
Я лежал потом в гостевой комнате, слушал генератор и думал: вот ответ на вопрос, который мучил меня с первых дней, — как люди живут в таком одиночестве. А они в нём не живут. Они его организовали: в радиокруги, в летающих докторов, в школы по воздуху, в «ночуй у нас, тут рядом». Одиночество размером со страну, прошитое голосами так плотно, что в нём теплее, чем в ином многоэтажном дворе.
Утром хозяйка сунула мне свёрток — «на дорогу», не слушая возражений. Хозяин проводил до ворот.
— У нас мимо не ездят, — сказал он на прощание. — У нас заезжают.
Я увозил эту фразу по грунтовке очень бережно, как хрупкий груз. В стране, где до соседа четыреста километров, гость — не обуза. Гость — событие.
XXI. Алис-Спрингс
Алис-Спрингс стоит почти в самой середине континента — за тысячу с лишним километров от любого берега, в красной пустыне, в кольце старых, сточенных временем хребтов. Городок небольшой, пыльный, выгоревший: пабы, супермаркет, заправки, мотели для тех, кто едет через Центр. Форпост. Островок привычной жизни посреди океана красной земли.
Но стоит он не на пустом месте. Он стоит в сердце очень древней страны — земли пустынных народов, которые жили тут задолго до того, как сюда дотянулась первая телеграфная линия, давшая городу имя. И это чувствуется. Коренные жители здесь повсюду — на улицах, в парках, группами в тени. И я видел среди них тяжёлое: бедность, неприкаянность, следы какой-то очень старой, очень глубокой беды, которую я, чужой, проезжий, не возьмусь ни объяснять, ни судить. Не моё это дело — судить чужую рану, о которой я знаю только то, что вижу из седла. Скажу одно: между гладким фасадом форпоста и тем, что лежит под ним, тут зазор, и зазор этот болит. Я уже видел такое — в каждой стране, где новое легло поверх старого не наслоением, а тяжестью. Видел и в музее Джакарты, у витрины, где старик со студентом спорили о цене порядка. Везде под верхним слоем — чей-то счёт, ещё не закрытый.
А ещё в Алис-Спрингс я зашёл в галерею. И простоял там полдня.
Потому что здесь, в этих пустынных краях, родилось одно из самых поразительных искусств, какие я видел. Я знал его по картинкам — точечная живопись: холсты, сплошь покрытые тысячами цветных точек, складывающихся в круги, волны, узоры. Я думал — красивый орнамент, сувенир для туриста. Я опять ошибался.
Мне объяснили — осторожно, ровно столько, сколько можно чужому. Что эти точки — не узор. Что не так давно, всего лет пятьдесят назад, пустынные художники начали переносить на холст то, что прежде рисовали на песке, на телах, на скалах, — свои древние знаки. И что эти знаки — карта. Концентрические круги — это места: источник воды, стоянка, святое место. Линии между ними — пути, маршруты предков, те самые песенные дороги. Волнистое — вода. Следы — кто здесь прошёл. Целый холст — это запись Страны: где вода, куда идти, что случилось здесь в начале времён. Карта, память и закон разом, записанные точками.
Но самое главное — мне сказали и это — точки не только показывают. Они и прячут. Поверхность холста рассказывает то, что можно рассказать всем — чужим, детям, туристам. А под этой поверхностью, в самой структуре узора, спрятано второе, глубокое знание — для тех, кому положено, кто имеет право. Один холст говорит на двух языках сразу: открытом и закрытом. Показывает — и хранит.
И я стоял перед этими точками и думал: вот опять оно. То же, что на скалах Какаду, где рейнджер у одних рисунков говорил, а у других замолкал. То же, что со старыми песнями, которые поют только те, кто имеет право. То же, что я под конец Индонезии понял про самое главное в себе: что оно без слов, что его не выложишь наружу целиком, что часть остаётся внутри — в земле, в песне, в человеке. Эти художники не выбросили древнее знание, когда им дали холст и краски. Они перенесли его в новое — не отменяя, наслаивая. И спрятали святое под открытым, как прятали всегда.
Я не купил холст. Рука тянулась — но что-то остановило. Это были не сувениры. Это были чьи-то карты, чья-то память, чей-то закон. Я просто стоял и смотрел — как смотрел бы на чужие письма, которые дали подержать, но не дали прочесть до конца. И вышел на красную раскалённую улицу с чувством, что прикоснулся к чему-то очень большому и очень не своему. И что это правильно — что не своему.
XXII. Школа размером со страну
В Алис-Спрингс мне показали два места, после которых я зауважал эту страну как-то по-домашнему, по-хозяйственному.
Первое — студия, из которой идут уроки. Обычный класс: доска, карты, учительница с планшетом. Только учеников в классе нет. Ученики — за окном, в пустыне: на скотоводческих станциях, в посёлках, на заправках-крепостях, раскиданных по площади, в которую влезло бы пол-Европы. Когда-то они собирались у радиостанций — школа так и называлась: школа по радио, — и учительский голос летел к ним через сотни километров помех. Теперь вместо радио спутник и экраны, но суть та же: класс размером со страну. На стене — фотографии: девочка с тетрадкой у антенны, мальчишка за партой на веранде, а за ним до горизонта — рыжая земля. Перекличка в такой школе звучит как радиосвязь дальнего плавания: имя — и ждёшь, донесёт ли.
Второе место — ангар с самолётом-амбулаторией. Летающие доктора. Их придумал сто лет назад один здешний священник, который насмотрелся, как люди в глубинке умирают от того, что до врача — неделя пути. Он сказал простую вещь: раз больной не может доехать до доктора, пусть доктор летит к больному. Так и летают с тех пор: самолёт с носилками, врач, грунтовая полоса у каждой станции. Человека этого страна помнит — его лицо напечатано на двадцатидолларовой купюре. По-моему, это честно: не полководец, не король — сельский поп, придумавший, как обхитрить расстояние.
Обхитрить — вот верное слово, и оно-то меня и взяло. Эта страна не победила своё расстояние. Его нельзя победить — я это понял ещё на Стюарт-хайвее, считая глотки. Она его обошла. Не можешь довезти ребёнка до школы — доставь школу по воздуху, голосом. Не можешь довезти больного до врача — дай врачу крылья. На пласт лбом не лезут, его обходят, — говорили у нас в шахте. Оказывается, по этой шахтёрской истине можно построить целое государство.
И ещё одна мысль догнала меня уже на улице, на жаре. Тут расстояние не считается оправданием. Ни для школы, ни для лечения. «Далеко» — не ответ: изволь дотянуться. Я двадцать лет считал «далеко» и «некогда» уважительными причинами — вахта, забой, устал. А тут сельский поп сто лет назад решил, что уважительных причин нет. Дотянись. Долети. Дозвонись. Я записал это в блокнот — коротко, себе на вырост.
XXIII. Пайн-Гэп
Из Алис-Спрингс я выехал на запад, к Улуру, и по дороге, в пустыне, увидел то, о чём в этой стране говорят вполголоса.
Сначала — таблички. Ржавые, у обочины: запретная зона, проезда нет, съёмка запрещена. Потом — заборы, высокие, ровные, уходящие в пустыню. А далеко за ними, в дрожащем от жары мареве, — белые купола. Круглые, гладкие, чужие на этой красной плоской земле, как яйца, отложенные кем-то не отсюда. Пайн-Гэп. Я знал про него только то, что знают все и не знает никто: что это закрытый объект, совместный, австралийско-американский, что связан он с разведкой, со спутниками, что появился в годы Холодной войны и работает до сих пор. Настоящая тайна. Не музейная. Живая, действующая, за забором.
Я не стал подъезжать. Да и нельзя. Просто смотрел издали на эти купола в мареве, пока ехал мимо, — и они смотрели, наверное, на меня, своими спрятанными внутри тарелками, ловящими то, что летит над половиной планеты.
Вечером, на заправке-крепости, я разговорился с местным — и он, понизив голос, хотя вокруг на сто километров не было ни души, рассказал мне здешний фольклор. Про огни, которые видят в небе над теми куполами. Про то, что не всё, что светится ночью над пустыней, летит со звёзд. Про старые военные рапорты о летающих тарелках, что лежат, говорят, где-то в архивах и которые так никто и не объяснил. Он рассказывал не чтобы доказать. Он рассказывал, чтобы проверить, поведусь ли я, чужак. Я не повёлся, но слушал с удовольствием — хорошая придорожная байка, из тех, что родятся сами собой в стране с такими расстояниями, таким небом и такими заборами.
А под конец он сказал серьёзно — и тут шутки кончились. Про другое место в этой же пустыне, южнее. Про Маралингу. Где империя — британская — больше полувека назад испытывала атомные бомбы. Прямо здесь, в этой красной земле. Потому что земля считалась пустой. А она пустой не была. На ней жили люди — те самые, пустынные, чьи точки я видел в галерее, чьи песни идут сквозь тысячи лет. Их сдвинули, чтобы взорвать. Многих накрыло. А всю меру того, что там натворили, поняли и признали лишь спустя десятилетия — незадолго до того, как землю наконец вернули хозяевам.
И я ехал потом в темноте и думал: вот она, настоящая тайна Австралии. Не в летающих тарелках. А в том простом и страшном слове — «пусто». Это ведь то же самое слово, которым целый континент когда-то объявили ничьим — землёй никого, хотя на ней десятки тысяч лет жили, пели, помнили. «Пусто» здесь всегда означало «можно». Пусто — значит, можно взять. Можно согнать. Можно взорвать. Можно объявить своим. Самая большая ложь этой земли — что она была пустой. И самая большая её боль выросла из этой лжи.
Австралии не нужны выдуманные тайны. Её настоящие тайны и так стоят посреди пустыни — за заборами, под куполами, в отравленной земле полигонов, в архивах. К ним не подойти. Их не сфотографировать. Но, услышав о них однажды, ты везёшь их с собой дальше, по той же дороге. Они едут с тобой, хочешь ты или нет.
XXIV. Улуру
К Улуру я приехал затемно. Как когда-то к Боробудуру, на другом конце земли, в другой жизни. Видно, всё главное в этой поездке я встречаю до рассвета.
Он встаёт из плоской пустыни один — огромный, цельный, немыслимый. Не гора, не скала в обычном смысле, а единая исполинская глыба красного камня, лежащая на ровной красной земле сама по себе, как лежит в океане сам этот континент. В предрассветной серости он был тёмный, почти чёрный, тяжёлый силуэт на светлеющем небе. Я заглушил Тулпара, и стало тихо — той абсолютной пустынной тишиной, которая звенит.
А потом встало солнце. И камень начал меняться.
Из чёрного он стал тёмно-лиловым. Потом бурым. Потом красным. А потом вдруг вспыхнул — загорелся изнутри тёплым, рыжим, оранжевым огнём, будто солнце зажгло его, как уголёк. Я стоял и смотрел, как эта громада посреди пустыни наливается светом, и не дышал. Туристы вокруг шептались, щёлкали телефонами, ловили кадр.
А я не достал камеры. И вот это меня самого удивило. Я, который снимал всё подряд через две Америки и Африку, — стоял перед самым знаменитым камнем континента и не хотел его фотографировать. Рука не потянулась. Как не потянулась когда-то в галерее за холстом с точками. Как не надел я когда-то у моря зелёную футболку. Бывают вещи, перед которыми жест «взять», «забрать», «присвоить» — даже на фотографию — вдруг становится неуместным. Стыдным даже.
Потому что мне рассказали — и тут я уже умел слушать. Что это не «скала, на которую лезут туристы». Что это священная земля здешнего народа, анангу. Что с ней связана их Тьюкурпа — закон, знание начала времён, сама их Страна. И что раньше на Улуру лазили — толпами, наверх, по цепи, ради галочки и снимка с вершины, — а хозяева земли всегда просили этого не делать. И вот наконец перестали пускать. Закрыли подъём. Из уважения. Теперь на Улуру не лезут. Перед ним стоят.
И, стоя перед ним в свете встающего солнца, я понял то, к чему вёл меня весь этот континент. А может, и вся дорога, с самого первого километра.
Я ведь ехал — теперь только увидел это до конца — чтобы победить. Всё. Дорогу, расстояние, возраст. А главное — своё горе. Я, шахтёр, привык к одному: если на пути пласт — бей. Долби. Прорубайся. Бери силой. Я и горе своё все три года пытался так — пробить, продолбить, одолеть, прорубиться сквозь, оставить позади, победить. По-шахтёрски. В лоб.
А эта земля, страна за страной, говорила мне одно и то же, только я долго не слышал. Канчиль на Яве: сильного не одолевают силой — его перехитряют терпением. Пласт, который я и сам знал всю жизнь, да забыл: на пласт лбом не лезут, его обходят. Баронг с Рангдой: добро и зло не добивают друг друга — держат равновесие. Мерапи: любовь и боль — одна гора, не разнять. А теперь Улуру, последним и самым ясным: есть то, на что не лезут. Перед чем стоят.
И я понял, что и перед своим горем мне надо не лезть наверх с цепью и флагом. Не побеждать его. Не покорять. А стоять перед ним — как стою сейчас перед этим горящим камнем. С непокрытой головой. Молча. С уважением. Денис — не вершина, которую я обязан взять, чтобы доказать, что справился. Он — то, перед чем я буду стоять до конца своих дней. Тихо. Не пытаясь покорить. И, может, в этом и есть весь покой, какой мне отпущен, — перестать наконец штурмовать то, что не штурмуют.
Я не сложил у Улуру свою вину. Знал уже: это не здесь. Это дальше, на самом краю земли, в холодной воде, куда я ещё доеду. Но кое-что я у этого камня всё-таки оставил. Шахтёрскую привычку брать всё в лоб. Желание победить. Я отпустил его там, в красном свете, — и стало легче, будто снял с плеч лом, который зачем-то таскал через полмира.
Камень горел на солнце, ровный, древний, спокойный. Туристы расходились к автобусам. А я стоял ещё долго, с непокрытой головой, и рука моя так и не потянулась к камере. Не всё на свете нужно брать. Кое-что нужно просто оставить гореть — и ехать дальше.
XXV. Ката-Тьюта
В тридцати километрах от Улуру, на той же плоской красной равнине, лежит его родня — Ката-Тьюта. Если Улуру — одна цельная глыба, единая, нераздельная, то Ката-Тьюта — это много. Десятки округлых красных куполов, сгрудившихся вместе, как стадо каменных спин, как сжатые в кулак костяшки. Название, мне сказали, и значит примерно «много голов».
Я оставил Тулпара на стоянке и пошёл пешком. Сам себе удивился: я ведь не ходок, я ездок, мне от мотоцикла пешком отойти — уже не по себе. А тут пошёл — в проход между куполами, в ущелье, по тропе, которую называют Долиной ветров.
И понял почему. Здесь надо пешком.
Ветер в этих ущельях не дует — он течёт. Зажатый между гладкими красными стенами, он несётся по проходам ровным, плотным, нескончаемым потоком, и звук его стоит постоянно — низкий, ровный гул, будто сама гора дышит сквозь сжатые зубы. Стены поднимаются с двух сторон, тёплые, рыжие, в потёках, смыкаясь над головой узкой полосой неба. И ты идёшь по дну этого каменного коридора, маленький, в потоке древнего ветра, и тишина тут не такая, как у Улуру, — не пустая, звенящая, а полная этим ровным дыханием камня.
Перед Улуру я стоял — снаружи, как перед лицом. А в Ката-Тьюту я вошёл — внутрь, между, в проходы. И подумал: вот ведь. Один и тот же красный камень, одна и та же древняя порода — а бывает то единой глыбой, перед которой стоишь, то множеством голов, между которыми идёшь. Горе моё — оно как Улуру: одна цельная глыба, перед которой стой и не лезь. А жизнь, наверное, как Ката-Тьюта: много куполов, и ущелья между ними, и ветер, текущий по проходам, — и жить надо вот в этих проходах, между, идя по дну, слушая дыхание камня. Не на вершине. В долинах ветров.
Я прошёл, сколько было можно — дальше тропа сворачивала к местам, куда чужому нельзя, и я повернул назад, не споря. Вернулся к Тулпару, оглянулся на эти сгрудившиеся красные спины, гудящие ветром. И поехал дальше. Из пустыни пора было выбираться — но Красный центр не отпускал так просто: у него оставалось для меня ещё два урока.
Pingback: Глава 2. Австралия: где расстояние сильнее человека — часть 2 (XXVI–L) — Байкер Петрухин
Pingback: Глава 1. Индонезия: где земля рассыпана по воде — часть 2 (XVIII–XXXIV) - Байкер Петрухин