Глава 2. Австралия: где расстояние сильнее человека — часть 2 (XXVI–L)
Австралия: где расстояние сильнее человека. Часть 2 из 4 (подглавы XXVI–L).
Содержание главы
- XXVI. Кингс-Каньон
- XXVII. Молох
- XXVIII. Кубер-Педи
- XXIX. Золото и безумие
- XXX. Камень для Наташи
- XXXI. Забор
- XXXII. Рыжий
- XXXIII. Вумера
- XXXIV. Белое озеро
- XXXV. Из пустыни
- XXXVI. Баросса
- XXXVII. Очередь на пристани
- XXXVIII. Великая океанская дорога
- XXXIX. Сидней
- XL. Беннелонг-Пойнт
- XLI. Первый флот
- XLII. Пемалвуй
- XLIII. Голос земли
- XLIV. Семь миль от забот
- XLV. Синие горы
- XLVI. Чёрные стволы
- XLVII. Мельбурн
- XLVIII. Чёрная паста
- XLIX. Пятидневная игра
- L. Вторая религия
XXVI. Кингс-Каньон
К Кингс-Каньону я приехал по совету — на заправке сказали: раз уж ты в Центре, не минуй. И не соврали.
Подъём начинается затемно и сразу берёт круто — местные зовут первую горку словом, которое переводится примерно как «сердечный приступ». Я лез по ней в предрассветном холоде, дыша, как паровоз, и поминая все свои пятьдесят четыре года, — а наверху разом забыл и про них, и про дыхание. Край обрыва. Отвесная красная стена — гладкая, будто резаная, — уходила вниз на добрую сотню метров, и напротив стояла такая же, и между ними лежала пропасть, ещё полная ночной тени. Солнце вставало, и верх стен загорался тем же изнутри-рыжим огнём, что и Улуру. Ветер на кромке толкался, как живой. Я шёл по каменному краю мимо куполов выветренного песчаника — рыжих, слоёных, как караваи, — и чувствовал себя ходящим по крыше очень старого мира.
А потом тропа нырнула вниз, в разлом. И там меня ждало то, ради чего, я теперь понимаю, меня туда послали.
В самой глубине каньона, в тени, куда солнце заглядывает на час-другой, лежала вода. Тихая, тёмная, непересыхающая яма, а вокруг неё — сад. Настоящий, зелёный: папоротники, тростник и деревья, каких не встретишь наверху, — саговники, древние, из тех растений, что росли ещё при ящерах и пережили их. Здесь это место так и зовут — Эдемов сад. Прохлада, запах воды и зелени, птичий пересвист — посреди пустыни, которая наверху, в двухстах метрах, звенит от зноя и сушит всё живое.
Я сел у воды и долго сидел. Вот ведь как, думал я. Пустыня прячет свой сад не на виду. Не на вершине, не на открытом месте — в самой глубокой своей трещине. Снаружи — голый камень, зной и смерть, а спустишься в разлом — вода, тень и деревья старше человечества. Жизнь тут не побеждает пустыню — она от неё прячется, глубоко и терпеливо, и потому переживает всё.
Может, и с человеком так, думал я, слушая птиц. Смотришь снаружи — камень камнем: обгоревший мужик на железном коне, немногословный, в трещинах. А сад — если он есть — не на виду. Он в самой глубокой трещине и растёт. В той самой, которой боишься. Я три года боялся своего разлома — а поди ж ты: всё живое, что во мне ещё есть, похоже, растёт именно там, у тёмной воды, из которой я боялся напиться.
Наверх я поднимался долго, не спеша. А потом пустыня позвала дальше, на юг — ко второму своему уроку. К городу, который живёт под землёй.
XXVII. Молох
На раскалённом перегоне южнее каньона мне перешёл дорогу дракон. Ростом с ладонь.
Я заметил его в последний момент — бугорок на асфальте, который вдруг пошёл. Остановился, вернулся пешком. Посреди полосы, враскачку, замирая на каждом шагу, шествовала ящерица, каких я не видел никогда: вся в шипах, от носа до хвоста, рыжая с охристым узором, с шипастым горбом на загривке, похожим на вторую голову. Молох — потом сказали мне на заправке. Колючий дьявол, если по-здешнему.
Брать его голыми руками не хотелось — из уважения к шипам, — и я перекантовал его с дороги прутиком, как сапёр. Он не сопротивлялся: замер, покачался, изображая листок на ветру, и позволил себя переправить на обочину, в сторону, куда шёл. Там сел на песок и уставился на меня немигающим глазом размером с бисерину.
А на заправке мне рассказали про него то, от чего я потом полдня качал головой. Этот зверёк пьёт кожей. У него между шипами — сеть тончайших канавок, и любая влага, какая коснётся его тела — роса, дождь, сырой песок, — сама, без всяких усилий, бежит по этим канавкам к углам рта. Ему не нужно наклоняться к воде. Ему достаточно встать лапой в мокрое — и вода поднимется по нему и придёт в пасть сама, как по водопроводу. Зверь-капилляр. Инженерное решение задачи, над которой я мучился весь Стюарт-хайвей со своими бутылками.
Я ведь видел величайшего дракона планеты — на острове, где они ходят по три метра и ждут добычу неделями. Тот брал массой, терпением, древней тяжёлой силой. А этот, с ладонь, взял меня другим — устройством. Комодский дракон — про то, что пустыня может позволить себе силу. Молох — про то, что она может позволить себе изящество. Самому маленькому, самому колючему, самому нелепому она выдала водопровод, встроенный в шкуру, — решение, до которого человек додумался тысячелетиями позже и в куда худшем исполнении.
Молох качнулся ещё раз — для маскировки — и ушёл в спинифекс, унося свой водопровод. А я поехал дальше со своими пластиковыми бутылками, чувствуя себя рядом с ним чем-то вроде парового трактора рядом с часами.
XXVIII. Кубер-Педи
Кубер-Педи я увидел сначала как поле боя. Или как поверхность другой планеты.
Дорога вынесла меня к городу через равнину, сплошь изрытую, перекопанную, усеянную до горизонта тысячами белёсых конических холмиков — отвалов. Каждый холмик — это чья-то шахта, чья-то нора, выкопанная в поисках опала. Тысячи их, серо-белых, одинаковых, в дырах, как муравейники или как воронки от бомб. Ни деревца. Ни травинки. Только эта изрытая, выпотрошенная земля под белым от зноя небом. Лунный пейзаж. Так, наверное, выглядит место, где много-много людей много-много лет копали, надеясь.
А самого города почти не было видно. Потому что Кубер-Педи живёт под землёй.
Здесь, на юге Центра, летом такая жара, что наверху просто нельзя — за пятьдесят, асфальт плывёт, человек на солнце долго не живёт. И люди ушли вниз. Вырыли себе дома прямо в склонах холмов и под землёй — землянки, дагауты, только не бедные, а настоящие жилища, с комнатами, светом, мебелью. Под землёй тут церкви — я зашёл в одну, вырубленную в породе, прохладную, тихую, с алтарём прямо в камне. Под землёй гостиницы, лавки, бары. Целый город, ушедший от убийственного неба в землю.
И вот я, который двадцать лет отдал земле и сбежал из-под неё к самому большому небу, какое есть, — я спустился по ступеням в подземную гостиницу переночевать. И когда за мной закрылась дверь и отрезала зной и свет, на меня разом нахлынуло всё.
Прохлада. Ровная, стабильная, та самая подземная прохлада, которая не зависит ни от какого солнца. Неподвижный воздух. Тишина — плотная, толстая, какая бывает только под толщей породы, когда наверху может реветь буря, а здесь ни звука. Запах камня. И стены — близкие, обступающие, давящие чуть-чуть, как давит всякая порода над головой. Тело вспомнило всё мгновенно, без спросу. Двадцать лет. Клеть в четыре утра. Забой. Кровля над каской. Я стоял в этой подземной комнате — и меня будто вернули туда, откуда я всю жизнь рвался на свет.
И самое странное — мне не было плохо. Мне было… спокойно. Вот что меня подкосило. Под землёй, от которой я бежал на другой край света, мне вдруг стало по-домашнему тихо и надёжно. Тело отдыхало. Здесь не давило огромное небо, не жгло злое солнце, не было этого подавляющего простора, который последние недели и возвышал меня, и пугал. Здесь были стены. Близкие, надёжные стены, в которых человек — мера всему.
Я разговорился со стариком-старателем — он сидел в подземном баре, выгоревший, заскорузлый, с руками, которые я узнал бы из тысячи: руки, всю жизнь долбившие породу. Опаловый старатель. Он рассказал про опал — про этот камень, в котором спит огонь: серый, невзрачный кусок, расколешь — а внутри играет всеми цветами, зелёным, синим, красным, будто застывшая радуга. Рассказал про азарт: копаешь, копаешь, год, два, пусто, пусто — а потом однажды кайло вскрывает жилу, и в ней горит на тысячи. Или не горит — и ты копаешь дальше. Это, сказал он, как болезнь. Следующая лопата. Всегда следующая лопата всё решит.
Я слушал и думал: я ведь это знаю. Не про опал — про следующую лопату. Про то, как земля затягивает. Как человек уходит под неё за тем, что там спрятано, — за углём, за опалом, за деньгами, за хлебом для семьи, — и не замечает, как проходит под ней полжизни, лучшие годы, годы, когда наверху рос сын, которого он почти не видел, потому что был в забое. Я спросил старика — без особой надежды, просто к слову, — не жалеет ли он, что столько лет провёл под землёй, в темноте, вместо того чтобы наверху, на свету, с теми, кто ждал.
Он долго молчал. Потом сказал — и я понял бы это по одному его лицу, даже не зная языка:
— Земля даёт. Земля и забирает. Как везде.
Гора даёт, гора забирает. Я это уже слышал — на Мерапи, на другом конце света. Видно, всякий, кто кормится от земли, рано или поздно приходит к одному и тому же. Что то, что тебя кормит, у тебя же что-то и отнимает. Что нельзя спуститься за опалом — и не отдать за него годы наверху. Нельзя любить — и не платить болью. Одна земля. Одна гора.
Я заночевал под землёй, в тишине и прохладе, в которых вырос как шахтёр, — и спал в ту ночь крепче, чем спал всю Австралию. Тело вернулось домой, в землю. А утром поднялся по ступеням обратно, под убийственное белое небо, к Тулпару, — и поехал прочь. Потому что я всё-таки выбрал свет. Когда-то давно выбрал. И что бы ни шептала мне родная подземная прохлада, я знал: моё место теперь наверху, под самым большим небом, каким бы огромным и страшным оно ни было. Даже если там болит. Болит — значит, живёшь под открытым небом, а не прячешься от него в земле.
XXIX. Золото и безумие
В Кубер-Педи, в подземном баре, я услышал и историю про золото. Точнее, про то, как золото сводит с ума.
Старатели вообще любят такие истории — у них своя мифология, как у моряков, как у шахтёров. И главная здешняя легенда — про Лассетера и его риф. Жил человек, который клялся, что однажды, давным-давно, бредя через центральные пустыни, наткнулся на риф — жилу золота немыслимого богатства, золото прямо в камне, на поверхности. Запомнил место. А потом не смог его найти. Никогда. Снаряжал экспедиции, возвращался в пустыню снова и снова, искал свою золотую жилу — и в конце концов сгинул там, в песках, умер, так и не найдя её. И до сих пор спорят: был ли тот риф вообще или это был мираж, обман зрения, бред измученного жаждой человека?
Старик рассказывал это с удовольствием, со вкусом, как рассказывают то, что повторяли сто раз. А под конец сказал, подняв палец:
— В Австралии золото находят не там, где копают. А там, где сходят с ума.
И я задумался. Потому что эта пустыня, я уже видел, полна людей, гоняющихся за рифами, которых, может, и нет. За золотом, за опалом, за следующей лопатой, за жилой, которая вот-вот, за следующим холмом. Мираж золота — как тот мираж воды на раскалённой трассе: дрожащее марево впереди, вечно отступающее, никогда не дающееся в руки. Человек идёт за ним и идёт, и пустыня ведёт его всё дальше, и в конце концов забирает.
А потом я подумал про себя. И мне стало не по себе.
Ведь и я гонюсь за своим рифом. За краем земли. За точкой где-то там, на самом краю, в холодной воде, где я будто бы наконец сложу свою вину и поеду домой налегке. Никто мне не обещал, что там что-то сложится. Никто не доказал, что такое место вообще есть. Может, это и есть мой риф Лассетера — золотой мираж, ради которого я гоню железного коня через полмира, всё дальше, всё дальше, а он отступает, как лужа на трассе? Может, нет никакого края, где отпускает. Может, я просто Лассетер, и пустыня — индонезийская ли, австралийская, какая угодно — ведёт меня за тем, чего нет, всё дальше от дома, от Наташи, от живых?
Я долго сидел с этой мыслью в подземном баре. И всё-таки нашёл, чем себе ответить. Лассетер гнался за золотом, чтобы взять. Разбогатеть. Унести. А я гонюсь за своим краем не чтобы взять — чтобы оставить. Сложить, а не унести. И в этом, кажется, вся разница. Жадность гонит человека за миражом, чтобы набить руки. А я еду, чтобы руки наконец освободить. Может, поэтому мой край и не отступает, как золото Лассетера, а медленно приближается. Я ведь его уже чувствую. После Улуру — чувствую. Не мираж это. Или, по крайней мере, мне очень нужно, чтобы не мираж.
Старик допил своё, кивнул мне и ушёл в подземную темноту своих ходов — дальше копать свою следующую лопату. А я пошёл спать. Каждому свой риф. Лишь бы он приближался, а не уводил.
XXX. Камень для Наташи
Перед тем как двинуться из Кубер-Педи дальше, я сделал то, чего не делал всю Австралию, — пошёл покупать.
В подземной лавке — вырубленной в породе, прохладной, с лампами над прилавком — старик-огранщик выкладывал передо мной опалы. Сначала показал необработанный: серый, тусклый, невзрачный кусок, каких под ногами тысячи. Потом повернул его сколотой стороной к лампе — и внутри камня зажглось. Зелёное, синее, искра красного — огонь, живущий в сером и играющий при каждом повороте руки.
— Весь фокус — увидеть его в сером, — сказал старик. — Девять из десяти проходят мимо.
Я перебирал камни долго. Дорогие, парадные, с большим огнём откладывал: не то. И выбрал в конце концов небольшой, скромный: сверху почти серый, а на повороте — глубокая зелёно-синяя вспышка, тихая, как вода под лесом. Старик одобрительно хмыкнул: понимаешь, мол.
— Кому? — спросил он, заворачивая.
— Жене, — сказал я. И зачем-то добавил: — Она дома ждёт. Карту пальцем водит.
Он кивнул так, будто это всё объясняло. Может, и объясняло.
В кофре свёрток лёг рядом с куском батика из Йокьякарты — с той тканью, где мастерица вела воском ровную линию, а я поставил свою кляксу. И я поймал себя на том, что у меня, оказывается, копится обратный груз. Не сувениры — вещи для возвращения. Ткань, в которой каждая линия помнит дворик и воск. Камень, серый снаружи и живой внутри — как всё настоящее. Как она сама: тихая женщина на кухне, в которой горит огонь, каким и держится весь наш дом.
Человек, который бежит, ничего не собирает — ему некуда везти. А я, выходит, уже не бегу. Я еду по дуге, дальняя точка которой — край земли, а конечная — кухня в Алматы, стол, карта на стене. И камень в кофре — тому расписка.
XXXI. Забор
Южнее Кубер-Педи дорога пересекает забор. Обычный с виду: столбы, сетка, проволока. Решётка на асфальте, чтобы не перебежал зверь, знак у обочины. Я бы и проскочил его, не сбавляя, если бы накануне мне не объяснили, что это за забор.
Это самый длинный забор на свете. Он тянется через три штата, через пустыни и солончаки, на пять с лишним тысяч километров. Его начали городить больше века назад — от динго, дикой рыжей собаки этой земли, чтобы та не резала овец на юго-востоке. И с тех пор так и держат: столбы, сетка, ворота — через весь континент. По одну сторону — страна овец. По другую — страна динго.
Я остановился у решётки, заглушил мотор и постоял, глядя, как сетка уходит от дороги вправо и влево — ровной ниткой до самого дрожащего горизонта в обе стороны, — и пытался уложить это в голове. Пять тысяч километров столбов. Через землю, где на сотню вёрст ни души. И ведь его мало построить — его надо держать: солнце, ветер, песок и сами динго грызут его каждый день, и есть люди, чья работа — ездить вдоль этой нитки и латать её. Всю жизнь — вдоль забора. Я, старый работяга, снял бы шляпу, будь она на мне: работа честная, тяжёлая и без конца. Как в забое, только под небом.
А потом мне рассказали то, что делает эту нитку совсем уж человеческой. Забор работает — и не работает. Динго всё равно есть по обе стороны: где подкоп, где прореха, где просто были всегда. Зато по «овечью» сторону, где больших собак мало, расплодились кенгуру и кролики — и жрут ту самую траву, ради которой всё городили. Провели черту, навели порядок — а жизнь, как ей и положено, просочилась, перепуталась и выставила счёт с другой стороны.
Я тронулся, простучал колёсами по решётке — три метра, и ты уже в «другой» стране, хотя пустыня вокруг та же и небо то же. И думал потом на прямой: все наши границы, если разобраться, — заборы от собак. Просто собаки у каждого свои. Человек очень любит провести черту и решить, что теперь-то по эту сторону будет порядок. А жизнь роет подкопы. Я вон свою черту тоже проводил — между собой и своей бедой: три года городил, столбил, латал. Просочилась. Они всегда просачиваются. Может, потому и легчает не тогда, когда достроишь забор, а когда перестанешь его чинить.
XXXII. Рыжий
Вечером у заправки при заборе — я заночевал там, на площадке за колонками, — по ту сторону сетки стоял рыжий.
Динго. Первый живой за всю дорогу — до того я видел только его работу: сам забор да таблички. Он стоял метрах в тридцати, за ромбами сетки, в низком закатном свете, который был одного с ним цвета, — поджарый, лёгкий, на высоких ногах, с острыми ушами и спокойным, очень внимательным взглядом. Не собака и не волк — что-то третье, своё. Он смотрел на меня, я на него. Ни страха в нём не было, ни наглости — одна оценка: кто ты, что у тебя есть и стоит ли с тобой иметь дело. Решил, что не стоит. Повернулся и ушёл лёгкой рысью, не оглядываясь, — будто выключили.
А я стоял у сетки и вспоминал то, что узнал о нём в музеях. Динго ведь не отсюда. Его привезли — морем, тысячи лет назад, с северных островов, из тех самых краёв, откуда приплыл и я. Ещё один пассажир той старой морской дороги, по которой ходили лодки задолго до карт и границ. Пришёл с человеком, при человеке, — а потом выбрал волю. Ушёл в буш, одичал, стал здешним — настолько здешним, что старше него на этом континенте только те, кто пришёл пешком по исчезнувшим перешейкам.
И вот что занятно. Верблюду его волю простили — он сперва отработал своё, таскал грузы, а уж потом одичал с разрешения. А динго воли не простили: он взял её сам, сразу, не спросив, — и за это ему построили самую длинную стену на свете. Пять с лишним тысяч километров сетки против одной рыжей собаки, которая всего лишь решила не служить.
Он уже растворился в сумерках на своей стороне. На той, где воля и где за неё платят голодом и пулей. Я остался на этой — где овцы, дороги, заправки и ужин по расписанию. Стоял, держась пальцами за тёплую ещё сетку, и честно не мог решить, чей выбор основательнее. Знаю одно: взгляд у него был не виноватый. У зверей, выбравших волю, виноватых взглядов не бывает.
XXXIII. Вумера
Дальше к югу дорога долго идёт краем земель, куда нельзя. Справа от трассы, за сотнями километров ничего, лежит полигон — один из самых больших закрытых кусков суши на планете. Вумера.
Про него мне рассказывали ещё на севере, вполголоса, вперемешку с байками. А тут я увидел его сам — насколько такое вообще можно увидеть: ржавые щиты у обочины, «запретная зона», «проход и проезд воспрещён», и за ними — всё та же плоская рыжая пустота до горизонта. Тайна в Австралии выглядит именно так: не забор с колючкой, а табличка и миллион пустых гектаров, в которых сгинет любой любопытный без всякой охраны.
Я свернул в сам посёлок Вумера — он открыт, живёт при полигоне уже которое десятилетие. Странное место: ровные пустоватые улицы, казённые домики, а посреди — парк, в котором вместо деревьев стоят ракеты. Настоящие: белые, острые, задранные в синее небо, — списанные изделия здешних запусков, выставленные, как в других городках выставляют пушку или паровоз. Полвека назад отсюда, из этой пустыни, тянулись в космос: испытывали ракеты, запускали спутники — Австралия, мало кто помнит, была среди первых стран, закинувших спутник с собственной земли. Я ходил между этих белых обелисков чужой веры — веры в то, что небо можно взять инженерией, — и мухи вились над ними так же лениво, как над всем остальным в этой жаре.
А в музейном уголке при посёлке я нашёл и то, за чем, честно говоря, свернул. Бумаги. Здешние военные, оказывается, десятилетиями записывали всё непонятное, что видели в этом небе, — светящиеся объекты над полигоном, огни, идущие не по-самолётному. Рапорты подшивали, ставили гриф, убирали в архив. Теперь часть рассекречена: висят копии — сухие машинописные строки, дата, время, «объект наблюдался», «объяснения не установлено». Без выводов. Без тарелок на фото. Просто честное казённое «не знаем», подшитое в папку.
И мне это, как ни странно, понравилось больше любых баек. Вечером на заправке дальнобойщик, узнав, где я был, выдал мне здешнюю присказку — я записал её в блокнот слово в слово: «Тут не всё, что светится, прилетает с неба. Иногда оно приходит из архивов». Хорошо сказано. Страна, у которой столько неба и столько пустоты, честно складывает свои непонятности в папки — не объявляя их ни чудом, ни чепухой. Лежит в архиве листок: видели, объяснить не смогли. И всё. По-моему, это самая взрослая форма отношений с непонятным, какую я встречал: не выдумывать и не отмахиваться. Записать. Подшить. Жить дальше.
XXXIV. Белое озеро
Южнее полигона трасса вдруг заблестела справа — так, что я решил было: мираж разросся до горизонта. Свернул на смотровую площадку. Это был не мираж. Это было озеро — без единой капли воды.
Соль. Белая, ровная, слепящая гладь от края до края, обведённая рыжим берегом, как рана бинтом. Я спустился и ступил на неё. Корка хрустнула под ботинком, как мартовский наст, — и держала. Я пошёл по озеру пешком, по белому, под белым от зноя небом, и это было самое странное хождение в моей жизни: сорокаградусная жара — и снег под ногами, скрипящий по-нашему, по-зимнему. Я присел, тронул пальцем, лизнул. Соль. Чистая, злая, как из пачки.
А на щите у площадки было написано то, что перевернуло мне всю картину этой пустыни. Когда-то — давно, сто миллионов лет назад, во времена ящеров — вся эта середина континента была морем. Настоящим, тёплым, внутренним морем: с волнами, с рыбой, с чудовищами, чьи кости до сих пор выкапывают из здешней глины вместе с окаменевшими ракушками. Потом море ушло. А соль осталась — в земле, в озёрах-призраках вроде этого, которые наполняются водой раз в десятилетия, на несколько недель, и снова высыхают до белой кости.
Я стоял посреди этой белой глади и переваривал. Выходит, я который день еду по морскому дну. Вся эта красная пустота, которую я пересекаю, считая глотки, — дно исчезнувшего моря. Пустыня — не противоположность морю. Пустыня — его вдова. Ходит в белом, хранит его соль, ждёт воду, которая приходит раз в поколение — и уходит опять.
Мне вспомнился Дарвинский музей и лодки, ходившие через Тиморское море: там я понял, что море было дорогой. Здесь достроилось второе: море было и здесь — просто ушло. Всё на этой земле когда-то было водой, и вода ещё вернётся — соль вон лежит наготове, не даст соврать.
Уходя, я оглянулся. По белой глади тянулась единственная за весь день запись — цепочка моих следов. К вечеру её сдует ветром. Правильная гостевая книга у этого озера: расписался — и чисто.
XXXV. Из пустыни
Из Центра я выбирался долго. Пустыня не отпускает сразу — она отдаёт тебя постепенно, неохотно, по капле.
Сначала ничего не менялось: та же красная плоскость, то же марево, те же дороги-поезда. Потом, через сотни километров, я начал замечать перемены — такие мелкие, что сперва не поверил. Деревьев стало чуть больше. Трава пожелтее, погуще. Мелькнул первый за долгое время забор. Потом — овцы. Стадо овец у дороги, обычных, серых, пыльных, — и я смотрел на них, как на чудо, потому что это значило: люди. Земля, на которой опять живут. Обжитая, расчерченная, разгороженная. Пустота кончалась.
В Порт-Огасте, где красный центр упирается в синюю воду залива и сходятся дороги со всех концов континента, я впервые за недели увидел море. И выдохнул. А потом покатил на юг, к Аделаиде, и зелени становилось всё больше, воздух делался мягче, прохладнее, в нём появился запах травы, моря, дождя — после сухого пекла Центра это било в голову, как вино.
Аделаида встретила меня шпилями церквей, ровными зелёными парками, тихими широкими улицами. Спокойный, ладный, почти чопорный южный город. После Кубер-Педи с его лунными отвалами и подземными норами Аделаида казалась почти ненастоящей — слишком зелёной, слишком мирной, слишком благополучной. Я отдохнул, отъелся, дал передохнуть Тулпару, проверил его перед новой дорогой. Цивилизация. Холодное пиво, мягкая постель, вода из крана, которую не надо считать.
Вечером я позвонил домой — впервые за весь Центр не по расписанию «жив, координаты такие-то», а просто так, длинно. Наташа сняла на втором гудке. «Я у карты, — сказала она вместо здравствуй. — Палец как раз на твоей красной середине». Я рассказал ей пустыню, как умел, кусками — Улуру, подземный город, звёзды. Она выслушала и спросила про главное, по-женски точно: «Виза-то как?» Я посчитал вслух: месяц с небольшим, до края успеваю — если без глупостей. «Вот и не делай глупостей, — сказала она. — Край подождёт, он никуда не денется. А ты мне нужен целиком». Я пообещал. Такие обещания я держу.
И — странное дело — мне чего-то не хватало.
Я поймал себя на этом вечером, в уютном аделаидском кафе, среди мирных, благополучных людей. Мне не хватало пустыни. Той самой, что пугала меня размером, выжимала воду из тела, заставляла считать глотки. Не хватало звенящей тишины, белого от звёзд неба, простора, в котором так ясно слышно самого себя. Здесь, в зелёном уютном городе, среди людей, я снова почти не слышал себя — слишком много вокруг было жизни, шума, мелкого, человеческого. А там, в красной пустоте, я наконец-то начал что-то в себе различать. Большое пустое страшно — но в нём слышно главное. А в уютном маленьком — не слышно.
Я записал это в блокнот. Что пустыня, оказывается, мне что-то дала — простор, в котором поместилось моё горе, и тишину, в которой я начал слышать себя. И что я везу это с собой дальше, из красного в зелёное, к океану. Уезжать из пустыни было и облегчением, и потерей разом. Как всё настоящее в этой поездке. Как всё настоящее вообще.
XXXVI. Баросса
Под Аделаидой мне посоветовали крюк — в долину, где делают вино. Я чуть не отмахнулся: какой из меня дегустатор, я всю жизнь пил кофе залпом и чай с сахаром вприкуску. Поехал за другим — сказали, там красиво. И правда: долина лежала между холмов вся в виноградниках, полосатая, ухоженная, с каменными лютеранскими кирхами, чьи острые шпили торчали над лозами совсем не по-австралийски.
Не по-австралийски — потому что долину эту полтора с лишним века назад обжили переселенцы из немецких земель, из Силезии: бежали через полмира за верой и землёй, везли в сундуках Библии, инструменты и черенки лозы. На местных пекарнях до сих пор немецкие фамилии, а в лавках — колбасы и кислая капуста, от которых у меня, человека из степного города с половиной немецких соседей, защемило чем-то давним, дворовым.
На одной винодельне старик — руки как у механика, лицо как здешний холм — повёл меня показывать главное. Не цеха, не бочки. Лозу. Корявую, чёрную, толщиной с моё запястье, перекрученную, как канат. «Посажена, когда этой страны ещё не было, — сказал он. — Раньше Содружества. Плодоносит до сих пор». Здесь, объяснил он, уцелели одни из самых старых плодоносящих лоз на земле: та болезнь, что выкосила виноградники Европы, сюда не добралась, и прапрадедовские посадки живы.
Потом он налил мне на два пальца тёмного. Я, по всегдашней привычке, опрокинул залпом — как кофе, как шахтёр. Старик поморщился, будто я хлопнул дверью в церкви, и молча налил второй раз.
— Этому глотку — полтораста лет труда, — сказал он. — Дай ему хоть три секунды.
Я дал. Подержал во рту, как велели. И — вот те раз — впервые в жизни расслышал вино: тёмное, с перцем, с вишней, с чем-то земляным, тёплым, длинным. Не «выпивка», а рассказ.
— Старая лоза даёт мало, — сказал старик, довольный моим лицом. — Зато корень у неё на двадцать метров вниз. Ей засуха не указ — она пьёт там, куда молодым не достать. Меньше ягод — больше вкуса.
Я ехал потом из долины и вёз в кофре бутылку — не себе, на стол в Алматы, к возвращению. И крутил в голове его слова. Чем старше корень, тем глубже вода и тем меньше страшна засуха. Меньше ягод — больше вкуса. Это ведь он не только про виноград сказал, старик. Это он про всех нас, корявых и перекрученных, сказал. Нас мало что может засушить — мы пьём глубоко.
XXXVII. Очередь на пристани
По дороге к океану я заночевал в рыбацком городке — из тех, где главная площадь — это пристань. И там я застал очередь.
Утром к разделочному столу на пирсе подошёл рыбак с уловом. А за его спиной уже строились клиенты: пеликаны. Штук семь. Они не суетились, не орали, как чайки, что скандалили выше и левее, — они стояли. В очереди. По ранжиру, старшие впереди: огромные, белые, важные, со сложенными на груди клювами-чемоданами, переминаясь с лапы на лапу, как мужики у окна раздачи.
Рыбак работал ножом, не глядя, — а обрезь кидал через плечо, тоже не глядя. И ни один кусок не долетал до воды. Пеликан делал шаг, разевал свой чемодан — и обрезь исчезала в кожаном мешке под клювом с мягким шлёпающим звуком. Птица прожёвывала — если это слово тут годится, — запрокидывала голову, пропуская добычу внутрь, и отступала в хвост очереди. Следующий.
— Постоянные клиенты, — сказал рыбак, поймав мой взгляд. — Вон тот, с рваным крылом, ходит ко мне двенадцать лет. Дольше, чем иные люди.
Они знали расписание лодок, сказал он. К приходу улова собирались заранее, рассаживались по сваям, ждали. Чужих лодок не встречали — только свои. Чайки — те брали нахальством и числом, пикировали, воровали. Пеликаны не воровали никогда: стояли и получали положенное, с достоинством пенсионеров, отработавших своё.
Я простоял у этого стола дольше, чем собирался. Пахло рыбьей требухой и солью, скрипели снасти, орали чайки, шлёпали кожаные мешки. Очередь двигалась. И было в этой сцене что-то до того знакомое, что я улыбался во весь рот: точно так же стояла смена у окна нашей шахтовой столовой — старшие впереди, молодые сзади, без толкотни, потому что хватит всем, а порядок дороже лишнего куска.
У берега, выходит, тоже есть своя вахта и свой профсоюз. И свои ветераны с рваным крылом, которых у окна раздачи знают в лицо. Я купил у рыбака копчёного — свежайшего, ещё тёплого — и поехал дальше вдоль воды, к большой океанской дороге, унося с собой этот пирс: очередь, чемоданы-клювы и двенадцать лет трудового стажа.
XXXVIII. Великая океанская дорога
А потом был океан. И какой океан.
Из Аделаиды я взял на восток, и дорога вывела меня к Великой океанской дороге — знаменитому прибрежному серпантину, что вьётся вдоль южного берега, между зелёными холмами и Южным океаном. После красной сухой пустоты Центра это был другой мир, другая планета, противоположность всему, через что я только что прошёл.
Здесь было мокро, ветрено, дико. Низкое серое небо. Зелёные холмы, обрывающиеся в воду крутыми обрывами. И океан — не ласковый, тёплый, индонезийский, а холодный, тёмный, злой, бьющий в берег тяжёлой длинной волной, пришедшей с разгона через половину южного полушария. Потому что за этой водой, я знал, дальше нет ничего — только океан и Антарктида. Это был край. Холодный, штормовой, дышащий край земли.
Дорога была сущим наказанием и сущим счастьем разом — то, ради чего байкеры и живут. Серпантин по-над обрывами. Дождь, бьющий в визор, по которому я возил рукой, как дворником. Боковой ветер с океана, налетавший на поворотах внезапно, толкавший Тулпара в бок так, что приходилось класть коня против ветра, наклонять навстречу пустоте, держать. Соль на губах. Соль на визоре, которую размазывал дождь. Холод, забиравшийся под куртку, — настоящий холод, которого я не знал с самых вулканов Явы. Я ехал, мокрый, продрогший, вцепившись в руль, и был совершенно, до неприличия счастлив. Так бывает только на дороге, которая тебя испытывает, — когда тяжело, опасно и прекрасно одновременно.
А потом из-за поворота открылись Двенадцать апостолов.
Это каменные столбы, стоящие в океане у самого берега, — остатки скал, которые волна за миллионы лет отгрызла от обрыва и оставила одиноко торчать в воде. Высокие, рыжие, обточенные, они стояли в кипящем сером прибое, и волны разбивались об их подножия, взрываясь белой пеной. Я смотрел на них — не как на открытку, а как на то, чем они были: зубы. Зубы древнего берега, который океан медленно, тысячелетие за тысячелетием, обгладывает, отъедает, забирает по куску. Их когда-то было больше. Несколько уже рухнули — вода доедает их и сейчас, на наших глазах, и однажды доест и эти. Ничто здесь не стоит вечно. Даже камень. Даже берег.
И снова, как на Бромо, как у дышащих вулканов Индонезии, эта земля — теперь уже её южный край — говорила мне то же самое. Ничто не вечно. Всё точится, всё уходит, всё забирается водой и временем. Эти каменные столбы простоят дольше меня, но и они не навсегда. И в этом, как ни странно, было не горько, а спокойно. Раз даже берег не навсегда, раз даже камень океан забирает по куску — то и мне не стыдно быть невечным, маленьким, проходящим. Я тоже камень, который точит вода. Все мы тут — апостолы под прибоем, стоим, сколько отпущено, и держимся, пока держимся.
Я узнал потом, что эту дорогу строили вернувшиеся с большой войны солдаты — как памятник погибшим товарищам. Дорога-памятник. Каждый её поворот, каждый прорубленный в скале метр — в память о тех, кто не вернулся. И мне это легло на сердце. Я ехал по дороге, построенной горюющими — теми, кто потерял, — и руками своими, в камне, они сказали об этом то, чего не скажешь словами. Они не стали штурмовать своё горе. Они построили дорогу. Превратили потерю в путь, по которому теперь едут живые. Может, и это способ — носить потерю не камнем на шее, а дорогой под колёсами. Превратить её во что-то, по чему поедут другие.
Я остановился над обрывом, заглушил мотор. Ветер рвал слова изо рта. Внизу океан грыз каменные зубы берега. Холодный солёный край земли. И я стоял, продрогший, счастливый, живой, и думал: вот и южная вода. Скоро — последняя. Скоро Тасмания, и запад, и восток, и всё то, чего я ещё не видел на этом огромном континенте. А потом — последняя переправа, и Новая Зеландия, и мой настоящий край, где я наконец сложу то, что везу. Чувствую — близко. После Улуру, после пустыни, после этих апостолов под прибоем — совсем близко.
Где-то над серой водой кричали чайки. Тулпар тикал, остывая, своим послеобеденным разговором. Я постоял ещё, глядя на зубы древнего берега в кипящем море, и поехал дальше вдоль края — на восток, к городам, к старой каторжной памяти, к Сиднею. Туда, где Австралия прячет под красивым фасадом свою совсем другую, человеческую историю.
XXXIX. Сидней
В Сидней я въезжал с юга, после долгой дороги от океанского серпантина, и город встретил меня тем, ради чего его, наверное, и показывают всему миру: водой, парусами и блеском.
Знаменитая гавань развернулась подо мной вся сразу — синяя, в солнечных бликах, изрезанная заливами, забитая яхтами, паромами, катерами. Белые «паруса» оперного театра на мысу. Тяжёлая стальная дуга моста через бухту. А за ними — стена небоскрёбов из стекла, горящих на солнце. После красной пустоты Центра, после серого штормового океана это било в глаза: богато, сверкающе, нарядно. Большой, благополучный, уверенный в себе город у красивой воды. Лицо Австралии — то, что представляет себе всякий, кто слышит это слово.
Я ехал по нему — левая сторона уже давно стала своей, тело переучилось, перестало спорить, — и слушал город. И снова, как в Дарвине, услышал не английскую речь, а хор. Всё тут было: азиатские лица, ближневосточные, европейские, тихоокеанские. Кафе с едой со всего света. Акценты, языки, кровь, сошедшиеся у этой гавани, как сходятся в любом большом порту. Сидней звучал не как один народ. Он звучал как перекрёсток мира.
Я добрался до набережной у самой воды, заглушил Тулпара и долго стоял, глядя на эти белые паруса через залив. Красиво — спору нет. Туристы вокруг щёлкали телефонами, ловили тот самый кадр, что висит на миллионах открыток. Паромы сновали туда-сюда. Солнце дробилось на воде.
А мне было слегка не по себе среди всего этого блеска. Так же, как в зелёной благополучной Аделаиде, только сильнее. Я стоял тут, пропылённый, с красной коркой Центра, ещё не выветрившейся из швов, с выгоревшим лицом, на тяжёлом, забрызганном грязью коне, — и чувствовал себя чужим на этом сверкающем празднике. Будто пришёл с задворок мира на парадный фасад. И не то чтобы фасад был фальшивый — нет. Просто я уже знал по всей этой поездке одну вещь: настоящее почти никогда не стоит на фасаде, под вывеской, при параде. Настоящее — оно за фасадом, под верхним слоем, в тени красивого. Так было в Джакарте за стеклянными башнями. Так было на Бали за курортным шумом. И тут, я чувствовал, под этими сияющими парусами тоже что-то спрятано. Что-то постарше и потяжелее открытки.
Я не ошибся. Сидней показал мне это уже на следующий день — начав с одного только названия места, на котором стоят его знаменитые паруса.
XL. Беннелонг-Пойнт
Мыс, на котором стоит оперный театр, называется Беннелонг-Пойнт. Я узнал это название и потянул за него, как за ниточку, — и из-под красивой открытки полезла совсем другая, глубокая история.
Гид — немолодой человек, водивший по набережной маленькую группу, — рассказал, что этот мыс задолго до всякого театра, задолго до колонии, был местом здешнего народа, эора. Местом, где собирались, где проводили обряды. У него было своё имя — не английское, древнее, — которое значило что-то про этот выступ суши в воде. А потом пришли британцы, и мыс назвали по имени человека — Беннелонга.
И вот история этого Беннелонга зацепила меня крепче всего.
Он был из эора, из тех, кто жил тут до колонии. В самые первые годы после прихода британцев его, можно сказать, взяли в этот новый мир — он жил среди пришельцев, выучил их язык, носил их одежду, его даже возили за океан, в Англию, показывали тамошнему обществу. А потом он вернулся. И — не прижился. Ни там, ни тут. Слишком много перенял у пришельцев, чтобы остаться до конца своим среди своих; и навсегда остался чужим среди тех, кто привёз его в Англию как диковину. Человек между двумя мирами, не дома ни в одном. Его именем назвали мыс, на котором теперь стоят паруса, фотографируемые миллионами, — а сам он прожил жизнь, разорванную надвое, не пристав ни к одному берегу.
Я стоял на этом мысу, под белыми парусами, и думал сразу о двух вещах.
Первое — про слои. Что почти каждое красивое место в этой стране, как я уже начал понимать, имеет имя поглубже того, что написано на карте. Что вот этот мыс — он сразу всё: и древнее место сборов эора, и колониальный форпост, и площадка под модернистскую громаду театра, и фон для миллионов снимков. Ничего не стёрто до конца. Всё лежит слоями, одно поверх другого, как везде в этой поездке, — в индонезийском кратоне, где королевство вплели в республику, в точечных холстах, где святое спрятано под открытым. Эта земля, как и та, не умеет отменять. Она наслаивает. Просто верхний слой — блестящий, для открыток, — кричит так громко, что нижних не слышно, пока не потянешь за ниточку имени.
А второе было совсем тихое, своё. Я думал о Беннелонге — о человеке между мирами, не дома ни в одном. И ловил в нём что-то до боли знакомое. Я ведь тоже давно ни тут ни там. Уехал из дома — а дома, в Алматы, за кухонным столом, ждёт Наташа, и моё место там пустует. А здесь, на дорогах полумира, я вечно гость, чужак, проезжий, ни к одному берегу не пристающий. Человек на железном коне, который уже сам не знает толком, где его берег. Беннелонг застрял между двумя мирами не по своей воле. Я — по своей. Но застрял-то так же. И, может, потому его история и зацепила: узнал.
Я постоял ещё на его мысу, под его именем, под чужими парусами. И пошёл искать то, что лежит в этой гавани ещё глубже, ещё тяжелее. Воду, к которой когда-то приходили корабли с цепями.
XLI. Первый флот
У самой воды, в той части гавани, где, говорят, всё и началось, я стоял долго. Потому что именно сюда, в эту бухту, больше двух веков назад пришёл Первый флот.
Корабли, которые пересекли половину земного шара, чтобы основать здесь, на краю света, каторжную колонию. В трюмах этих кораблей везли арестантов — в цепях, месяцами, через три океана, в трюмной темноте, тесноте, духоте. Их выгружали вот здесь, на этот берег, — измученных, больных, в кандалах, — в чужую, жестокую, непонятную землю, к баракам, голоду, плетям, к бушу, в котором они мёрли и из которого бежали в никуда. Эта гавань, которая теперь вся в блеске, яхтах и туристах, была когда-то концом цепи. Местом, куда людей привозили несвободными.
Я стоял на берегу, смотрел, как туристы вокруг ловят в телефоны белые паруса театра, — а сам видел не паруса. Я видел те, другие паруса. Корабли Первого флота, входящие в эту бухту с грузом закованных людей. Соль в воздухе — та же. Ветер с воды — тот же. Чайки те же. Только цепей больше нет. Цепи исчезли, а соль и ветер остались — будто гавань помнит, а люди забыли.
И до меня дошла странная, тяжёлая вещь. Я ведь приехал сюда свободным. Сам. По своей воле. На железном коне, ради радости, ради дороги, ради большого неба. Я волен ехать куда хочу и когда хочу, развернуться, остановиться, повернуть домой. А по этой самой земле, по которой я качу так свободно, когда-то людей везли в обратную сторону свободы — в цепях, насильно, в наказание, на край света, откуда не возвращаются. Я и не думал никогда, что такое — быть свободным, пока не встал на берегу, куда причаливали несвободные. Свободу замечаешь только рядом с цепью. Как свет — только выйдя из-под земли.
Я ведь и сам, если по совести, двадцать лет был не совсем свободен. Шахта — это тоже своя цепь. Не железная — другая. Цепь нужды, заработка, кормления семьи, той самой следующей лопаты. Каждое утро в четыре — в клеть, под землю, не потому что хочешь, а потому что надо, потому что иначе нечем кормить. Я не в кандалах туда спускался — но и не вольной птицей. И только теперь, наверху, на дороге, под небом, я по-настоящему вольный — может, впервые за всю жизнь. И вот эту-то волю, доставшуюся так поздно и такой ценой, я и трачу на то, чтобы гонять по земле, куда других привозили в цепях.
Странно устроен мир. И тяжело иногда стоять на красивом берегу, зная, что под его красотой.
Я записал в блокнот короткую строку — про соль, ветер и цепи, которых больше нет. И пошёл дальше. Потому что под этой гаванью, я уже понял, лежит не только память о цепях. Лежит память о войне.
XLII. Пемалвуй
Войну эту в Сиднее не показывают на открытках. Но она была. И память о ней лежит под гладкой поверхностью блестящего города, как лежит под асфальтом старая, незажившая рана.
Я узнал — в музее, потом из таблички, потом из осторожного разговора — то, что эта страна долго не любила говорить вслух. Что приход европейцев был не мирным «освоением пустой земли», как когда-то писали в учебниках. Что земля не была пустой — она была чьим-то домом, домом народа эора и других, живших тут десятки тысяч лет. И что её не «осваивали» — её забирали. Силой, болезнями, вытеснением. И что её защищали — отчаянно, как защищают дом.
Главное имя этой защиты здесь, в краю Сиднея, — Пемалвуй. Воин эора, который больше десяти лет вёл сопротивление против пришельцев. Его ранили, брали в плен, он бежал, снова поднимался — и в конце концов был убит. Я смотрел в музее на то немногое, что от него осталось, на его историю, изложенную скупо, и думал: вот человек, который встал за свой дом против силы, которую заведомо было не одолеть. Который знал, наверное, чем кончится, — и всё равно не мог не встать. Я уже видел таких на этой дороге. Дипонегоро на Яве, с его усталым упрямством. Те же глаза, та же порода: отступать нельзя, не потому что победишь, а потому что иначе перестанешь быть собой.
Я не возьмусь судить эту историю. Не моё это право — чужому, проезжему, разбирать чью-то старую, глубокую беду, выносить приговоры, раздавать виноватых. Я знаю про неё только то, что увидел из седла да услышал краем уха. Скажу одно, и только за себя: я стоял в красивом, сияющем, благополучном городе — и знал теперь, что стою на поле боя, чьи павшие не попали ни в один путеводитель. Что под верхним, блестящим слоем тут, как и везде в этой поездке, лежит чей-то счёт, ещё не закрытый. В музее Джакарты это была тяжба о цене порядка. В пустыне у Маралинги — отравленная земля, объявленная пустой. Здесь — война за дом, которой долго не было в учебниках. Везде одно: красивый фасад, а под ним — то, что фасад не показывает.
Я вышел из музея к гавани. Паромы сновали, паруса белели, туристы смеялись, солнце дробилось на воде. Город жил своей сегодняшней, нарядной жизнью, как и положено живому городу. И в этом не было ничего дурного — живым надо жить. Но я уже не мог смотреть на эти паруса прежними глазами. Я теперь знал название поглубже. Я потянул за ниточку — и она привела от красивой открытки к древнему месту сборов, к человеку между мирами, к кораблям с цепями и к воину, павшему за свой дом. Вот тебе и Сидней. Вот тебе и фасад.
Эта земля не молчит, сказал мне когда-то парень в Какаду. Просто ты пока не знаешь, как она говорит. Я начинал знать. И от этого знания всякий красивый вид делался глубже и тяжелее — но и честнее. А честное мне всегда было дороже красивого.
XLIII. Голос земли
Вечером у сиднейской набережной меня остановил звук. Я шёл к парому, в толпе, среди чаек и уличного гула, — и вдруг сквозь всё это прошло низкое, ровное гудение. Не музыка даже — гул. Как будто где-то под брусчаткой гудела сама земля.
На углу, у футляра с монетами, сидел на ящике немолодой абориген, а на коленях у него лежала длинная деревянная труба, расписанная точками и линиями, — диджериду. Он играл. Хотя «играл» — не то слово: он гудел этой трубой, и гул шёл сплошной, без единого разрыва, минуту, другую, пятую — я стоял и не мог понять, когда же он дышит. Потом разглядел: щёки его работали, как кузнечные мехи, — он вдыхал носом, не переставая выдувать звук ртом. Дыхание по кругу. Звук, которому не нужно останавливаться на вдох. А внутри этого сплошного гула жили голоса: что-то квакало, вскрикивало птицей, стучало копытом, дышало — целый буш, упакованный в одну деревянную трубу.
Мне рассказывали, что это, возможно, старейший духовой инструмент на земле — на нём играют тысячи лет, и родом он как раз оттуда, с севера, из тех краёв, где я смотрел на скалы Какаду. И что играют на нём не всё и не всем — как везде тут: есть то, что можно на площади, и то, что нельзя.
Я стоял, и гул отдавался у меня в грудине — низко, телесно, как когда-то отдавался удар большого гонга в яванском кратоне. И ещё я узнал этот звук. Так гудел ветер в ущельях Ката-Тьюты — тем же ровным, нескончаемым, каменным дыханием. Один в один. Человек с трубой сидел посреди сверкающего города, между стеклянных башен и паромных гудков, — и издавал звук пустыни, звук ветра в красных камнях, звук, которому десятки тысяч лет.
«Эта земля не молчит», — сказал мне когда-то парень в Какаду. Вот, значит, как она звучит, когда ей дают голос. Не мелодией — мелодия это уже человеческое. Гулом. Ровным, тёплым, нескончаемым гулом, поверх которого кричат птицы и стучат копыта.
Он доиграл — звук не оборвался, а истаял, как истаивает гонг. Я положил в футляр, сколько было в кармане. Он поднял глаза, кивнул — коротко, без улыбки, по-мужски. Я кивнул в ответ. Слов у нас с ним не было, да и не нужны они были: главное, как всегда, прошло без слов. Через грудину.
XLIV. Семь миль от забот
Перед отъездом из Сиднея я сделал то, что делает всякий здешний, когда ему нужно проветрить голову, — сел на паром до Мэнли.
Паром тут — не аттракцион, а трамвай: ходит через гавань каждые полчаса, возит работяг и школьников. Но для чужака это лучший театр города. Мы отвалили от причала — и Сидней развернулся с воды весь разом: паруса оперы проплыли по правому борту так близко, что видна была черепица их скорлупы, мост встал над головой всей своей стальной дугой, и открытка, которую я неделю рассматривал с берега, вдруг обрела объём, запах соли и дизеля и крен на повороте.
А на полпути случилось то, ради чего, я понял, и стоит плыть. Паром вышел к воротам гавани — к двум скалистым мысам, между которыми залив открывается в океан, — и его мягко, всем корпусом, положило на океанскую зыбь. Залив кончился. Начался океан — прямо посреди городского маршрута. Туристы разом схватились за поручни, кто-то ойкнул. Старушка напротив меня даже не подняла глаз от вязания: качает — значит, ворота, значит, всё по расписанию.
Мэнли встретил закатом: длинный пляж, тёмные сосны в ряд, серферы в чёрном на золотой воде. Я взял рыбу с картошкой в промасленной бумаге и сел на парапет. Чайки немедленно взяли меня в разработку: одна отвлекала с фронта, вторая заходила с фланга — сработано было не хуже, чем у карманников на базаре. Пришлось есть, как в армии: быстро и прикрывая котелок корпусом.
На старых плакатах этого места, рассказали мне, писали: «Семь миль от Сиднея — и тысяча миль от забот». Реклама вековой давности, а точнее не скажешь. Семь миль воды действительно что-то делают с головой: заботы остаются на том берегу, у небоскрёбов, — им, видно, лень плыть.
Обратно я шёл уже в темноте. Город горел огнями через всю чёрную воду, паруса оперы светились, как выброшенная на мыс раковина, мост держал на плечах гирлянду машин. Красиво было до неприличия — я уже говорил, что у этой страны не отнять. А на середине пути я усмехнулся: заботы, конечно, догнали — доплыли обратным рейсом, они всегда доплывают. Но полтора часа форы паром мне честно дал. В моём деле, я имею в виду жизнь, полтора часа форы — уже лекарство.
XLV. Синие горы
Из Сиднея я на день ушёл в горы. Синие горы — так они и называются, и я думал, это просто красивое имя, пока не увидел их своими глазами.
Час с небольшим от стеклянных башен — и город кончается, а земля вдруг обрывается вниз: плато рассечено пропастями, и перед тобой открывается море леса. Не образно — буквально: долины, залитые эвкалиптом до горизонта, волнами, без единой крыши. И над этим морем стоит дымка. Синяя. Настоящая, густая, голубовато-сизая, — дали тонут в ней, хребет за хребтом, всё синее и синее, до полного растворения.
Мне объяснили, отчего так: эвкалипты дышат маслом. В жару лес испаряет столько эвкалиптовых масел, что воздух над ним наполняется мельчайшей взвесью, и она рассеивает свет в синеву. То есть эта дымка — не туман и не смог. Это дыхание леса, ставшее видимым. Стоишь на обрыве и смотришь, как дышит лес, — глазами смотришь, как он дышит.
И запах. Воздух там — как в аптеке, только живой: чистый, горьковатый, эвкалиптовый, промывающий лёгкие после города и после месяцев пыли. Я стоял на смотровой у знаменитых скал — трёх каменных сестёр, что торчат из обрыва рыжими столбами, — и просто дышал. Глубоко, жадно, как пьют. Снизу, из пропасти, тянуло прохладой. Где-то в лесу хохотала кукабарра — есть тут такая птица-зимородок, чей крик один в один хохот: раскатистый, издевательский, на всю долину. Первый раз слышишь — вздрагиваешь и оглядываешься, кто это тут так веселится. Потом привыкаешь и начинаешь ухмыляться в ответ.
Я прошёлся по тропе вдоль обрыва, посидел на тёплом камне. Думал о том, какая это всё-таки страна контрастов на сжатие: час езды — и от парадных парусов до синего дышащего моря леса, в котором хохочут птицы. Город блестит и торопится, а тут, за его порогом, лежит бездна — зелёная, древняя, спокойная — и дышит себе маслом в синеву, как дышала до всех парусов и будет после.
Надышавшись на неделю вперёд, я поехал вниз, обратно. Пора было на юг — в серый город кофе и трамваев.
XLVI. Чёрные стволы
Дорога на юг от гор шла холмами, и на одном перевале лес вдруг стал чёрно-зелёным. Я остановился, потому что такого не видел никогда.
Склон, сколько хватало глаз, стоял в обгоревших стволах — угольно-чёрных, обожжённых огнём до глянца. Здесь горело: по-настоящему, стеной, так, как горит только эвкалипт, — я читал про здешние пожары, от которых плавятся дорожные знаки. Лес должен был быть мёртв. А он был зелен. Из чёрных стволов — прямо из обугленной коры, по всей высоте, от комля до вершины — били пучки молодых побегов: ярких, глянцевых, дерзко-зелёных. Каждое чёрное дерево стояло одетое в зелёный пух, как обгоревший человек, на котором чудом растёт новая кожа.
Я пошёл между стволами. Пахло двойным запахом: старой гарью, холодной и горькой, — и свежим эвкалиптовым листом, аптечным, чистым. Под ладонью кора была чёрная, шершавая, мёртвая. А в сантиметре от ладони из неё пёрла жизнь.
Потом мне объяснили, как это устроено, и я долго молчал. Эвкалипт не просто переживает огонь — он на него рассчитан. Под его корой, глубоко, спят почки — годами, десятилетиями, — и будит их только жар. Кора горит и гибнет, спасая ствол, как жертвуют пешку. А через недели после пожара спящие почки просыпаются — все разом — и дерево одевается зеленью прямо по гари. Больше того: у иных здешних деревьев семена заперты в такие твёрдые коробочки, что открыть их может только огонь. Не «несмотря на пожар» — благодаря ему. Лес, у которого катастрофа стоит в календаре. Не конец света — агротехника.
Я сидел потом на тёплом чёрном стволе поваленного великана и думал о том, что эта земля опять, в который раз, показывает мне устройство, а не утешение. Она не говорит: огня не будет. Огонь будет — здесь он был всегда и придёт опять. Она говорит другое: можно быть устроенным так, чтобы огонь тебя не отменял. Держать под самой обгоревшей корой спящие почки. Иметь семена, которые открываются только жаром.
Есть, видно, и в человеке такие почки. Я своих ждал три года, не зная, что они есть, — а они, гляди-ка, просыпаются: пучками, вкривь и вкось, прямо из чёрного. Некрасиво, неровно — как на этих стволах. Но зелено. По гари — зелено.
XLVII. Мельбурн
Мельбурн — второй большой город юга — оказался совсем другим зверем.
Если Сидней — это вода, паруса, блеск, парадный фасад, то Мельбурн — это серость, переулки и кофе. Город пасмурный, дождливый, сложенный из тёмного камня и старого, тяжёлого, добротного кирпича — на деньги давней золотой лихорадки, я потом узнал, и оттого с этакой викторианской основательностью. Трамваи, гремящие по улицам. Узкие переулки, забитые крошечными кофейнями, барами, столиками, расписанные граффити сверху донизу. Низкое серое небо. Морось.
И мне тут сразу стало легче, чем в сияющем Сиднее. Не знаю почему — может, по той же причине, по которой мне было легче на грубой, выгоревшей Сумбаве, чем на глянцевом Бали, и в красной пустыне, чем в нарядной Аделаиде. Серое, дождливое, обжитое, неказистое — оно как-то ближе мне, чем сверкающее и парадное. В Мельбурне не надо было держать спину, как на фасаде. Тут можно было просто сесть под навесом в переулке, под моросью, с чашкой здешнего знаменитого кофе, и смотреть на людей.
Кофе тут, кстати, и впрямь чудо — целая религия. Я, который всю жизнь пил из эмалированной кружки бурду, что зовётся кофе только по недоразумению, и глотал её залпом, как шахтёр, не разбирая вкуса, — я тут впервые в жизни пил кофе медленно. Сидел под дождём в переулке и тянул эту маленькую крепкую чашку, как пьют люди, которым некуда спешить. Мимо шли мельбурнцы — в чёрном, с зонтами, спокойные, чуть мрачноватые, занятые своим. Гремел трамвай. Сыпала морось. И мне было хорошо — тем тихим, серым, ничем не примечательным хорошо, которого на блестящем фасаде не бывает.
Я просидел так почти час. Грелся не солнцем — а вот этим: чужим городом, который никуда не гонит, чашкой кофе, дождём по навесу, тёплым гулом чужой жизни вокруг. Я уже знал по индонезийским ночным рынкам это умение — побыть с краю чужой тёплой жизни и согреться, ничего не прося. В Мельбурне под моросью оно пригодилось снова.
XLVIII. Чёрная паста
За завтраком в мельбурнском мотеле меня ждало испытание, о котором я был наслышан, но которого надеялся избежать. На столе, между джемом и маслом, стояла маленькая жёлтая баночка с чёрным содержимым. Веджимайт.
Национальная паста. Про неё мне рассказывали ещё в Дарвине — со значением, как рассказывают о государственной тайне: чёрная, как гуталин, дрожжевая, солёная; здешние дети едят её с младенчества и любят всю жизнь, а чужаки при первой пробе делают лицо, ради которого, собственно, им её и предлагают.
Я решил не позориться и позорно ошибся. Намазал, как мажу варенье, — щедрым слоем, от души. Хозяйка мотеля, протиравшая соседний стол, замерла с тряпкой в руке, но было поздно. Я откусил.
Описать это можно так: будто лизнул бульонный кубик, побывавший в морской воде. Соль, горечь, дрожжевой дух — всё разом, всё громко и всё во рту. Лицо моё, судя по хохоту хозяйки, удалось на славу.
— Никто не говорит новичкам главного, — сказала она, отсмеявшись и отбирая у меня нож. — Смотри.
Главное оказалось вот чем: масло — толсто, паста — тонко. Не слой — мазок. Тень мазка. Она соскребла моё художество, намазала как положено и вернула тост. Я откусил с недоверием — и пожал плечами: а что, жить можно. Солоно, крепко, по-мужски. Под яичницу — даже дельно.
— Вот теперь ты почти местный, — сказала хозяйка. — Полностью местным станешь, когда начнёшь по ней скучать за границей. Наши скучают.
Я доедал тост и думал, что у каждой земли есть такой вкус-пароль. Его не экспортируют — его наследуют: он вкусен только тому, кому его дали вместе с детством. У них — чёрная паста. У нас в степи чужака так же проверяют куртом: катышек сушёного солёного творога, от которого гость деликатно каменеет лицом, а свой жмурится от удовольствия, потому что во рту у него — детство, юрта, бабушкины руки. Вкус родины вообще не про вкус. Он про то, кто держал тебе хлеб, когда ты был мал.
Баночку, каюсь, я купил в лавке — маленькую, в кофр. Не потому что распробовал. Потому что курт в дорогу мне из дома положить было некому, а какой-то пароль на дне кофра должен лежать у всякого.
XLIX. Пятидневная игра
В Мельбурне, пережидая дождь в пабе, я попал на крикет. И понял, что ничего не понимаю в этой стране.
На экране над стойкой шёл матч. Зелёное поле, люди в белом, один бросает мяч, другой отбивает плоской битой, остальные стоят. Долго стоят. Потом кто-то неспешно идёт. Потом снова бросок. Я честно смотрел минут двадцать и не разобрал ничего — ни правил, ни смысла, ни, главное, страсти: народ в пабе поглядывал на экран с тихим удовольствием, как на камин.
Сосед по стойке — пожилой дядька со своим пивом — заметил мои мучения и сжалился. Объяснял он с полчаса, я перескажу главное, что уложилось. Это — тестовый матч, высшая форма игры. Играют его пять дней. Пять. Дней. С перерывами на обед и на чай — так и называется: перерыв на чай. Люди в белом, потому что так положено полтораста лет. А теперь самое лучшее: после пяти дней игры может выйти ничья. Не поражение и не победа — ничья, и это считается нормальным, достойным исходом.
— Погоди, — сказал я. — Пять дней играть — и никто не выиграл?
— Бывает, — кивнул он с удовольствием. — Хорошая ничья — это красиво.
Я допил своё пиво молча. Мой шахтёрский ум, воспитанный на «дал план — не дал план», отказывался это вмещать. Игра на пять дней, с чаем, в белом, с возможной ничьёй в конце — да у нас бы на второй день трибуны разобрали на дрова.
А потом, уже под дождём, по дороге к мотелю, до меня стало доходить. Это же не про спорт. Это про породу. Народ, которому его земля выдала такие расстояния и такие сроки — пять дней до города, полгода до дождя, десять тысяч лет одиночества на острове, — этот народ и в игру себе взял то же самое: длинное дыхание. Терпение как высшую доблесть. Умение пять дней делать своё дело, зная, что победителя может и не быть, — и считать это не бессмыслицей, а красотой. «Хорошая ничья — это красиво». Канчиль бы понял. И пласт мой угольный, который не любит торопливых, — тоже.
Я, человек, всю жизнь ломивший к результату, пять дней чая с ничьёй в конце, наверное, не высижу никогда. Но уважать — зауважал.
L. Вторая религия
Крикет оказался у Мельбурна не единственной верой. Через день тот же город показал мне вторую — громкую.
Мне достался билет на футбол. Не на тот, что во всём мире, и не на регби — на здешний, особенный: австралийский футбол, которого больше нет нигде. Играют на огромном овале — том самом стадионе, где летом дремлют над крикетом; мяч дынькой; бить можно ногой и кулаком, бегать — сколько унесёшь; доспехов — никаких: майка, трусы и собственная голова. Придумали его, мне сказали, здешние же крикетчики полтора века назад — чтобы не толстеть зимой между сезонами. То есть обе религии этого города — из одного корня. Терпеливая и яростная.
Стадион был котёл. Народу — под сотню тысяч; я в жизни не сидел в такой воронке из людей. И когда игрок, разбежавшись, взлетел — буквально взлетел, поставив ногу на спину чужого защитника, — и взял мяч в воздухе над всей кучей, котёл взревел так, что у меня заложило уши и завибрировало в грудине, как от гонга, как от диджериду. Здесь это главное блюдо — высокий мяч, взятый в прыжке: за такой прыжок прощают проигранный матч. Никакой брони, напомню. Падают с чужих плеч на траву — встают — бегут дальше.
Я ел пирог — местный, мясной, обжигающий, с соусом, — орал вместе со всеми, не понимая половины, и был совершенно счастлив тем простым, стадным, человеческим счастьем, какого не знал, кажется, с заводских футбольных матчей своей молодости.
А после сирены — она тут ревёт, как заводская, — я шёл в толпе к трамваю и складывал в голове эту страну заново. Вот народ, который пять дней смотрит крикет, где можно не дождаться победителя, и считает это красотой. И он же — вот этот котёл, три часа ярости без доспехов. Одна порода, два темперамента. И я его понимаю, пожалуй, как никто: шахта устроена так же. Месяцы ровной терпеливой вахты — и час аврала, когда бегут все и во всю силу. Длинное дыхание и короткая ярость — из одного корня, как их крикет и их футбол. Народ, у которого есть и то и другое, мне понятен. Я сам из такого.
А ещё Мельбурн — ворота в край, где жил самый знаменитый бунтарь этой страны. К его железу я и поехал.
