Глава 3. Новая Зеландия: две запятые на краю карты — часть 1 (I–XV)
Новая Зеландия: две запятые на краю карты. Часть 1 из 2 (подглавы I–XV).
Дорога кончается не там, где кончается асфальт. Дорога кончается там, где тебя отпускает.
Содержание главы
I. Последняя вода
Самолёт оторвался от сиднейской полосы на рассвете. Австралия качнулась под крылом — рыжая в глубине, зелёная по кромке — и ушла назад вся разом, как уходит за спину прожитый год. Я прижался лбом к иллюминатору, по-мальчишески, и не отлипал, пока внизу не осталась одна вода.
Тасманово море. Последняя вода этой книги.
Три часа лёту — а внизу всё то же: серая рябь до горизонта, морщины волн, длинные белые прочерки пены на гребнях. Две с лишним тысячи километров открытого океана между братьями. Я сидел, смотрел вниз и считал свои переправы, как считают ступени прожитой лестницы: тёплые проливы архипелага, где вода была дорогой; Тиморское море, за которым начался красный континент; злой мелкий Бассов пролив, воспитавший во мне уважение к парому. И вот — это, последнее, самое широкое. Где-то там же, внизу, только медленно, шёл сейчас и Тулпар — его судно вышло из Сиднея раньше меня. Конь плыл, всадник летел; у края земли нам было назначено встретиться.
Я вспомнил обелиск в городке с одной улицей и слово, выбитое на плите. АНЗАК. «А» — страна, оставшаяся за хвостом самолёта. «НЗ» — та, что ждала за носом. Я летел от брата к брату через море, которое они делят на двоих, как делят на двоих память.
За час до берега впереди легло облако. Длинное, белое, во весь горизонт, ровное и плотное, как свежевыглаженное полотно, — оно висело низко, и под ним угадывалась земля. Я тогда ещё не знал, что смотрю на то же самое, что семь веков назад увидели с палуб своих каноэ первые люди этой земли, — и что сама страна названа по этому облаку. Не знал — но блокнот достал и записал: «Впереди длинное белое облако. Под ним — край».
Потом мы пошли вниз, пробили белое — и в разрывах открылась зелень. Не австралийская, выгоревшая по краям, а глубокая, мокрая, отмытая дождём зелень холмов, расчерченных изгородями. Блеснула вода залива. Полоса была мокрая, в дождевых оспинах; колёса коснулись, самолёт вздрогнул и покатил.
Вот и всё, подумал я, глядя, как по стеклу косо ползут капли. Дальше на восток дорог для меня больше нет — только океан до самой Америки, которую я уже проехал в другой жизни. Я прилетел туда, куда ехал всю эту книгу — и, если честно, все три года. На край. Осталось до него доехать по земле — до самой последней его точки, до последней воды. И сделать там то, ради чего ехал.
Я отстегнул ремень не сразу. Посидел. Торопиться было уже некуда: край земли — не поезд, не уйдёт. Он ждал меня семь веков с того облака — подождёт и до утра.
II. Строже всех
Про здешний карантин меня предупреждали ещё в Австралии — с уважением, с каким одна строгая страна говорит о другой, ещё более строгой. «Думаешь, у нас сурово? — сказал мне сиднейский мойщик, смывая с Тулпара красную пыль. — Вот приедешь к киви — узнаешь».
Узнал. Прямо в зале прилёта, ещё до всякого контроля, стояли урны — большие, приметные, с надписью, смысл которой сводился к простому: «Последний шанс. Выбрось запретное сейчас — и тебе ничего не будет». Амнистия на входе. Очередь к контролю заметно шуршала пакетами: народ, вчитавшись в декларацию, расставался с яблоками, орехами, мёдом и салями без единого спора. Декларация тут длиной с анкету на визу: еда — вся, любая; дерево — любое; семена, земля, палатки, обувь для улицы, снаряжение — всё изволь предъявить. Штраф за недекларированное яблоко выписывают на месте, без разговоров, и сумма его известна каждому туристу наизусть — как здешняя таблица умножения.
Вдоль очереди работала собака — маленький деловитый бигль в форменной попонке. Он шёл вдоль сумок, как мастер вдоль забоя, сунул нос, сел у рюкзака какой-то девушки — и проводник вежливо повёл её в сторону. В рюкзаке, судя по лицу девушки, жило забытое яблоко. Бигль получил похвалу и продолжил смену. Я смотрел на него с чистым профессиональным восторгом: работник.
Дошло до меня. Офицер — доброжелательный, как здесь, похоже, все, — прошёлся по моей декларации, как штурман по карте. Палатка? Есть. Колышки? Мыл ли? Мыл, в Сиднее. Ботинки для улицы? На мне. «Покажите подошвы, пожалуйста». Я, как был, задрал ногу, потом вторую. Офицер посветил фонариком в протектор подошвы, нашёл там что-то, чего я не видел, и сказал слова, которых я не слышал ни на одной границе мира:
— Придётся помыть. Пять минут. Присядьте, пожалуйста.
И у меня забрали ботинки. Я сидел на лавке в носках, посреди международного аэропорта, и ждал, пока государственный служащий моет мою обувь. Вернули её влажной, чистой до скрипа, пахнущей аптекой. Я поблагодарил от души — когда мне в последний раз мыли ботинки? Мать, наверное, классе в третьем. Носки, к обоюдному нашему счастью, инспекцию не заинтересовали.
— Строго у вас, — сказал я без всякой обиды, зашнуровываясь.
— У нас нет змей, — ответил офицер так, будто это всё объясняло. И, подумав, добавил: — Ни одной. Никогда не было. Хотим, чтобы так и оставалось.
Я замер со шнурком в руке. Страна без змей. Вообще. После года, прожитого среди тварей, половина которых числится в мировых чемпионах по яду, — остров, где змей нет ни одной, ни ядовитой, ни какой. Ковчег, куда они не доплыли. И эти люди с биглем, урнами и фонариком стоят у двери этого ковчега затем, чтобы никто не завёз им беду — в протекторе ботинка, в палаточном колышке, в забытом яблоке.
Австралия оберегалась строго. Её штаты между собой — ещё строже. А этот остров оказался строже всех — и я, повидавший, как гибнут от мелочи целые пласты и целые рифы, поставил свою подпись под их правилами с полным удовольствием. Чем целее чудо, тем крепче должна быть дверь. У них тут, судя по всему, целое чудо. Посмотрим.
III. Тулпар, в третий раз
Судно с конём опаздывало. Тасманово море, которое я перелетел за три часа, встретило контейнеровоз штормом, и тот двое суток отстаивался где-то на полпути, пережидая. Я узнавал это по крохам, через агента, и ходил в оклендский порт, как на работу: приду, спрошу, покиваю, уйду. Портовые чайки к третьему дню выучили меня в лицо и перестали попрошайничать — поняли, что я тут свой, безнадёжный. А на четвёртый день судно вошло в залив — и в третий раз за эту книгу я стоял в чужом порту перед контейнером со своим тавром в накладной. Джакарта. Дарвин. Теперь — Окленд. Три порта, три таможни, один и тот же холодок под ложечкой: как он там, не растрясло ли, всё ли цело.
Порт пах как все порты моей жизни — дизелем, солью и ржавым железом, — только к этому запаху здесь примешивался дождь: мелкий, честный, деловой, он шёл и переставал, шёл и переставал, будто дышал. Чайки орали над кранами — здешние, с алыми клювами, как накрашенные. Докер свёл меня к нужному ряду, щёлкнул пломбой, и створки разошлись с тем самым гулким лязгом, который я теперь, наверное, буду узнавать из тысячи звуков до конца дней.
Тулпар стоял в распорках, принайтованный, целый. Серебристый, чистый — сиднейская мойка держалась, — с тремя своими пассажирами на руле: перо кетцаля, деревянный Гаруда, гайка Баю. Все на месте. Экипаж в сборе.
Но прежде чем мне отдали коня, к нему пришёл человек с фонарём и зеркальцем на длинной ручке — здешний биоконтроль, тот же, что мыл мои ботинки, только по машинной части. Он обошёл Тулпара, как обходят лошадь на ярмарке: посветил в протектор, провёл зеркальцем под крыльями, заглянул под кофры, в рёбра радиатора, потрогал пальцем сгибы тросов. Я стоял рядом и, честное слово, волновался, как на экзамене. Наконец он выпрямился, погасил фонарь и сказал докеру короткое слово, а мне — кивок:
— Чистый. Хорошо готовили.
Готовили, подумал я с нежностью к сиднейскому мойщику и его шлангу. Прошли, конь. Приняты.
Дальше был ритуал, отработанный до молитвенного порядка: аккумулятор, клеммы, уровень масла, давление, визуальный круг — цело, цело, цело. Ключ. Первая попытка — схватил и заглох, для порядка. Вторая — ровный, тёплый, шестицилиндровый рокот, от которого у меня, как всегда, отпустило что-то между лопаток. Докеры заулыбались: звук хорошей машины понимают на всех широтах.
Я выкатил его из железного стойла на мокрый бетон, под мелкий дышащий дождь. Левостороннее движение тело даже не стало обсуждать — после Индонезии и Австралии лево давно стало моим правом. Я сел, обжал знакомые грипсы, поймал в зеркале серые краны и белые облака.
— Ну что, конь, — сказал я под шлемом. — Последняя страна. Самая маленькая, самая зелёная и, говорят, самая красивая. Доедем до края — а там я тебе кое-что покажу. Вернее, кое-что скажу. Не тебе. Но ты рядом постоишь.
И мы поехали — из ворот порта, в дождь, в зелень, на юг. К двум запятым, к последней воде, к точке, которая ждала меня семь веков под длинным белым облаком.
IV. Зелёное
Первый же перегон из Окленда на юг я запомню, наверное, навсегда — не событием, а цветом.
Зелёным. Меня ударило зелёным — иначе не скажешь. После года в стране, где основной цвет мира — рыжий, где зелень жмётся к побережьям, а в середине лежит великая красная сушь, — здесь зелёным было всё. Холмы — зелёные, круглые, выглаженные, как колени под одеялом. Долины — зелёные. Обочины — зелёные до неприличия, сочные, мокрые. Дождик прошёл — и трава засияла так, будто её включили. Я поймал себя на том, что еду и жмурюсь — не от солнца, от цвета. Глаза, отвыкшие, пили эту зелень жадно, взахлёб, как я пил воду на Стюарт-хайвее: про запас, не веря, что столько бывает.
И везде — овцы. Белыми россыпями по зелёным склонам, тысячами, аккуратные, как нарисованные. Их тут, мне сказали ещё в самолёте, в несколько раз больше, чем людей: людей — пять миллионов, овец — стада стад. Страна, где трава — государствообразующая порода: на траве стоит овца, на овце — шерсть и мясо, на них — полстраны. У Австралии в фундаменте лежали золото и уголь, у этой — газон.
Я остановился на первом же красивом взгорке — просто постоять. Заглушил мотор. И услышал то, чего не слышал год: тишину, в которой есть вода. Где-то журчал ручей. Шумели листвой деревья — настоящей, густой, мокрой листвой. Блеяли овцы. Пахло дождём, травой, землёй — жирной, живой, чёрной землёй, а не красной пылью. Австралия звучала зноем и цикадами; эта земля звучала влагой.
И ещё одно я осознал на том взгорке, глянув в карту: здесь никуда не деться от моря. Страна такая узкая, что из любой её точки до солёной воды — не дальше сотни с небольшим километров. После континента, где от моря можно уехать на две тысячи, — острова, где море всегда за ближайшим хребтом, всегда в воздухе, всегда в запахе. Две запятые в океане: на запятой не бывает глубокого тыла.
Австралия год учила меня пустоте и жажде — и выучила: я теперь навсегда знаю цену глотку и тени. А эта земля, похоже, собиралась начать с другого конца — с изобилия. Зелень, вода, прохлада, всё сразу и всего много. После долгого поста — праздничный стол. Главное, усмехнулся я, трогаясь, — не объесться в первый же день. Дорога у меня тут длинная, до самого края: надо растянуть.
V. Аотеароа
В оклендском музее, на холме над гаванью, я встал как вкопанный перед лодкой — и простоял возле неё дольше, чем стоят перед иными соборами.
Это была ваха — боевое каноэ маори. Двадцать пять метров резного дерева: корпус из цельного ствола, борта в спиральной резьбе, высокая корма, как воздетая ладонь. В такую лодку садилась сотня гребцов. Она лежала в зале, огромная и лёгкая одновременно, — и от неё начиналась история, которая перевернула мне всю картину этой части света.
Люди пришли сюда последними. Вот что главное. Из всех больших земель планеты эта была заселена человеком позже всех — семь-восемь веков назад, всего-то. Когда на Яве уже тысячу лет стоял Боробудур, когда по Австралии люди ходили свои шестьдесят тысяч лет, — эти две зелёные запятые ещё лежали пустыми: птицы, лес, ветер. И тогда сюда пришли они — полинезийцы, предки маори. Не заблудившиеся рыбаки, не унесённые бурей бедолаги — мореплаватели. Пришли через тысячи километров открытого Тихого океана, на двойных каноэ, целыми родами: с семьями, с собаками, с клубнями и семенами — переселение, спланированное, как экспедиция.
А навигация у них была такая, что я, читая, качал головой. Звёзды — те самые южные, под которыми я лежал на Налларборе, не зная ни одной: для них это была карта, разученная наизусть, звезда за звездой, от горизонта до горизонта. Океанская зыбь — по её направлению и рисунку, по тому, как волны отражаются от невидимых ещё островов, они читали море, как я читаю асфальт. Птицы, облака, цвет воды. И облако — длинное, белое, лежащее над далёкой землёй, — было для идущего каноэ первым знаком суши. По нему эта страна и названа: Аотеароа. Земля длинного белого облака. Я видел это облако вчера с самолёта — то же самое, над той же землёй. Семь веков разницы, а знак работает.
Я стоял у резного борта и чувствовал, как у меня в голове дозамыкается дуга, которую я вёл через всю книгу. Море — дорога: это мне открыли макассарские мореходы в Дарвине. Корабль держат в голове и руках: это показали бугисы на Сулавеси и мастер на тасманийской верфи. А здесь лежало последнее звено: народ, который прошёл по этой дороге дальше всех — через самый большой океан планеты, на дереве и звёздах, без железа, без компаса, без карты, кроме той, что в голове, — и дошёл до самой последней земли. Самые дальние мореходы старого мира. И самые молодые хозяева самой молодой страны.
Я добирался сюда на всём железе цивилизации — на мотоцикле, паромах, контейнеровозах, самолёте. Они дошли на выдолбленном стволе, по зыби и созвездиям. И, положа руку на сердце, я не знаю, чья дорога длиннее.
У выхода из зала я оглянулся на ваху ещё раз. Высокая корма стояла над сумраком, как воздетая ладонь: то ли прощание, то ли благословение идущим дальше. Я кивнул ей — как кивал пиниси на сулавесском берегу. Дальше на юг меня повезёт железо. Но дорогу сюда проложило дерево.
VI. Город на полусотне вулканов
Окленд я разглядел как следует уже с седла — и он оказался городом о двух стихиях: паруса внизу, вулканы наверху.
С парусами понятно с первого взгляда на гавань: мачты стоят лесом, тысячи их, от яхточек до океанских красавцев. Город парусов — так он себя и зовёт, и, говорят, лодок на душу населения тут больше, чем где-либо в мире. В обед из офисных башен выходят люди в костюмах — и через полчаса иные из них уже идут под парусом по заливу: у них это, как у нас выйти покурить.
А вот вторую стихию я понял не сразу — пока не обратил внимания, что зелёные конусы, там и сям торчащие среди кварталов, слишком уж правильной формы. Конусы оказались вулканами. Город стоит на вулканическом поле: полсотни жерл, больших и малых, рассыпано прямо под улицами — и над ними. Бывшие кратеры стали парками, склоны — газонами, и горожане бегают по вулканам трусцой, выгуливают на них собак и жарят у подножий свои сосиски.
Я, как человек, воспитанный Мерапи и Бромо, не мог такое пропустить — и загнал Тулпара на самый известный из конусов, зелёной спиралью дороги. Наверху ветер с двух гаваней трепал траву, а посреди вершины лежал кратер: аккуратная зелёная воронка, глубокая, с выстриженной — не поверишь — травой по стенкам. По кромке бегали люди в наушниках. Внизу расстилался город: черепица, башни, вода с двух сторон, и по всей этой мирной картине — конусы, конусы, конусы, как прилегшее стадо.
— Спит? — спросил я местного деда, отдыхавшего на скамейке после круга по кратеру.
— Дремлет, — поправил дед с удовольствием знатока. — Поле живое. Только оно так устроено, что каждый новый вулкан вылезает в новом месте. Где вылезет следующий — никто не знает. Может, у меня в огороде.
И дед засмеялся так безмятежно, будто речь шла о кроте, а не о вулкане в огороде.
Я спускался с конуса и улыбался под шлемом. На Яве люди живут на боку дышащей горы, потому что она кормит их пеплом, — и зовут её на «вы». Здесь построили самый большой город страны на поле, которое «дремлет» и может проснуться в любом огороде, — и бегают по кратерам трусцой. Разные широты, разные боги, а договор с землёй один и тот же, я записывал его ещё под Мерапи: жить рядом с тем, что сильнее тебя, можно — если не забывать, кто тут главный, и не тратить жизнь на страх. Огнедышащее кольцо, вдоль которого я еду от самой Суматры, здесь, на краю, замыкается. И на его замке, как и на всём кольце, живут спокойные люди.
VII. Страна поворотов
За Оклендом дорога сделала то, чего со мной не делала целый год. Она повернула. Потом ещё раз. Потом ещё — и уже не переставала.
Я не сразу понял, чему радуется тело. А оно радовалось: плечи, кисти, поясница — всё включилось в работу, о которой год не вспоминало. Класть коня из дуги в дугу. Ловить точку входа, открываться на выходе, перетекать. Австралия была страной прямых — великих, гипнотических, стирающих резину и мысли в ровную плоскость. Здесь прямых не завезли: дорога вилась между зелёных холмов, ныряла к речкам, взбиралась на перевальчики, и каждый километр был живой, требующий, разговорчивый. На третьем десятке связок я поймал себя на том, что хохочу в шлеме, как пацан, укравший арбуз, — в пятьдесят четыре-то года. Хорошо, что свидетелями были одни овцы. Моей новенькой резине, поставленной во Фримантле, тут явно не грозил квадратный профиль: повороты распределят износ сами. И износ, и мысли.
А потом я встретил первый однополосный мост — и полюбил эту страну окончательно.
Мост был обычный, деревенский, через зелёную речку. Только полоса на нём — одна. Перед мостом — знак: две стрелки, большая и маленькая, кому уступать. Я притормозил; с той стороны подкатил пикап — и мигнул фарами: проходи, мол. Я прошёл, поднял руку — спасибо. Он поднял в ответ два пальца от руля. Вся операция заняла десять секунд и оставила после себя странное тепло, будто мы с человеком не разъехались на мосту, а поздоровались за руку.
Дальше их было много, этих мостов, — тут они, оказывается, в порядке вещей: страна холмов и речек не видит смысла строить два пролёта там, где машины могут договориться. И всякий раз повторялся тот же молчаливый обмен: фары, ладонь, два пальца от руля. На пустых дорогах встречные и вовсе здоровались просто так — коротким подъёмом пальцев, как здороваются в степи всадники. Я быстро перенял. Едешь, вьёшься между холмов, и раз в несколько минут — палец от руля тебе, палец от руля от тебя. Мелочь, а держит: дорога перестаёт быть ничьей.
К вечеру, на площадке над очередной зелёной долиной, я подвёл первый итог в блокноте. Австралия была страной расстояний — она учила терпению, запасу воды и уважению к прямой. Эта, судя по первому дню, — страна поворотов: учит внимательности, сговорчивости и уважению к встречному. Расстояние закаляет. Поворот воспитывает. Мне, пожалуй, в самый раз именно это, второе, — под конец дороги, перед самым краем. Прямо я уже наездился. Теперь надо уметь поворачивать — и договариваться на узких мостах.
VIII. Щётка у тропы
На восток от большой дороги мне посоветовали крюк — полуостров, «созданный для двух колёс». Не соврали: дорога там шла по самому краю воды, узкая, вьющаяся, с видами, от которых я трижды останавливался без всякой нужды. Но запомнил я тот полуостров не поворотами. Щёткой.
Я приехал к лесу, где растут каури, — здешние великаны. И у самого начала тропы упёрся в станцию: настил, жёсткие щётки, распылитель с дезинфекцией и щит с инструкцией. Прежде чем войти в лес — вычисти подошвы и обработай. Выходя — повтори. Не просьба: порядок.
Я, человек, которому в аэропорту этой страны мыли ботинки, уже догадывался, что дело серьёзное, — и щит объяснил, насколько. Каури умирают. По стране ходит болезнь — грибок, живущий в почве: он забирается в корни и убивает дерево, которому могло стоять ещё тысячу лет. Лекарства нет. А разносят заразу — подошвы. Комок грязи на ботинке праздного гуляки может убить великана, пережившего двадцать поколений людей. Поэтому — щётка, дезинфекция, настильные тропы: страна моет обувь перед своими деревьями, как хирург моет руки перед больным.
Я вычистил подошвы так старательно, как не чистил их никогда, и вошёл.
Каури не готовишься увидеть, даже если читал. Из зелёного полумрака поднялась колонна — серая, ровная, без единой ветви на десятки метров, в обхвате такая, что нас потребовалось бы человек восемь, взявшись за руки. И только там, наверху, где у обычных деревьев давно всё кончилось, эта колонна раскрывалась кроной — широкой, как отдельный лес. Кора — серая, прохладная, в лишайниковых разводах — на ощупь была как камень, который зачем-то дышит. Я стоял, задрав голову, и держал ладонь на этом дышащем камне, как держал её на хьюоновой сосне у края света, на пузатом баобабе Кимберли. Коллекция моя пополнялась: ещё один старший, ещё одно существо, для которого мои пятьдесят четыре года — недоразумение.
Мне рассказали, что по здешнему преданию лес — владение Тане, сына неба и земли, того, кто раздвинул родителей и впустил в мир свет; и что самый большой из живых каури, растущий на севере, так и зовут — Тане-Махута, Владыка Леса. К нему я не попал — не по пути. Но и здешнего, безымянного для меня великана хватило, чтобы понять, почему у входа стоит щётка.
На выходе я снова чистил и брызгал — тщательно, до скрипа. И думал: я приехал из страны, которая опоздала к своему тигру и теперь видит его в каждых сумерках. А эта — успевает к своему дереву. Щёткой у тропы, дозатором с дезинфекцией, помытыми ботинками чужака. Любовь к живому, пока оно живо, выглядит вот так буднично.
IX. Пещера со звёздами
В городке Вайтомо я сделал то, что делать зарёкся, выйдя на пенсию: добровольно полез под землю. И увидел там то, чего под землёй не бывает. Небо.
Сначала всё шло знакомо: касок не выдали, но ходы, влажный камень, гулкая капель — старому шахтёру хоть глаза закрывай. Сталактиты, сталагмиты, известняковые занавеси — красиво, но это я примерно представлял. А потом гид усадил нашу горстку в плоскую лодку на чёрной подземной реке, велел молчать — совсем, ни шёпота — и погасил свет.
Темнота встала полная, забойная, знакомая мне до костей. Лодка тронулась — гид тянул её вдоль натянутого троса, без единого всплеска. И потолок зажёгся.
Тысячи огоньков. Голубовато-зелёных, ровных, немигающих — они висели над нами созвездиями, скоплениями, целыми млечными путями, и всё это отражалось в чёрной неподвижной воде, так что лодка плыла между двух небес — верхним и нижним, — а мы сидели в ней, задрав головы, и никто не дышал. Тишина, капель где-то в глубине, скольжение — и звёзды под землёй.
Правда этих звёзд, когда её узнаёшь, картину не портит — хотя могла бы. Это не души и не самоцветы: это личинки. Светлячки здешних пещер — детвора грибного комарика: каждая личинка свешивает с потолка десятки липких нитей-удочек с капельками и зажигает собственный свет — приманку. Мошкара, залетевшая в пещеру, летит на «звёзды» — и вязнет в нитях. Небо, которое охотится. Маори зовут их титивай — «огни, отражённые в воде», — и это имя честнее любого другого: главное в них именно это, двойное небо, верх и низ разом.
Я сидел в лодке и думал о своём, о подземном. Двадцать лет моя тьма под землёй была врагом — её полагалось побеждать лампой, взглядом, привычкой. Тьма была отсутствием: света, неба, верха. А тут, на другом краю света, под землёй висело небо — живое, охотящееся, но небо. И я вносил его в свою коллекцию, которая собралась за дорогу сама собой: южное небо с чужим Крестом, ночное небо рифа, где светилась вода под руками, — и вот теперь подземное, из личинок и терпения.
Лодка ткнулась в причал, впереди засерел дневной свет. Гид сказал негромко, что многие на выходе плачут. Я не плакал. Но выходил медленно — как выходят из шахты в день, когда смена была хорошая.
X. Дышащая земля
Роторуа я учуял раньше, чем увидел. Километров за десять в шлем стала пробиваться нотка — серная, тухлого яйца, безошибочная. Через час в городе я её уже не слышал: нос сдался и подписал мир. Люди тут живут в этом запахе всю жизнь и уверяют, что скучают по нему в отъезде.
Потому что Роторуа стоит на кипятке. Буквально: город построен на живом геотермальном поле, и земля дышит из каждой щели. Пар поднимается из ливневых решёток. Из канав. Из-под заборов частных домов. Над кладбищем — и над огородами. Идёшь по обычной улице — а вдоль бордюра курится, как после дождя на горячем асфальте, только асфальт ни при чём: это снизу.
За городом земля уже не курится — кипит. Грязевые котлы: серые блины вспухают, лопаются с ленивым «плюх», разбрасывая горячие кляксы, — каша богов на медленном огне, варится не первую тысячу лет. А дальше — гейзер: земля собирается с духом и выбрасывает столб кипятка с двухэтажный дом, в клубах пара, с шипением, от которого хочется отойти, — и отходишь, и ветер всё равно доносит горячую морось до лица.
Но сильнее гейзера меня взяла деревня. Живая, всамделишная маорийская деревня, стоящая прямо на термальном поле — веками. Женщина-гид из местных водила нас между домами и жерлами и показывала хозяйство: вот паровые короба над отдушинами — в них готовят, опускаешь корзину с мясом и овощами, земля сварит к обеду; вот купальни, куда вечером сходит вся деревня, — вода из-под земли, своя, бесплатная, всегда горячая; вот тёплые плиты, на которых спят кошки и старики греют кости.
— Земля нам печка, ванна и грелка, — сказала она буднично. — Мы с ней договорились давно.
Я слушал и достраивал в голове дугу, начатую под Мерапи. Там гора кормила людей пеплом — и её звали на «вы». Тут земля кормит паром — и с ней «договорились». Одно и то же кольцо огня, вдоль которого я еду от самой Суматры: на одном его краю оно взрывает острова, на другом — варит ужин в корзине. Сила земли, как огонь в шахте: дикий — беда, в печи — благо. Весь фокус — в печи.
XI. Хонги
Вечером в культурном центре у Роторуа меня встретили по обычаю — и я впервые за всю дорогу поздоровался не словами и не рукой.
Сначала был вызов. Из ворот навстречу нашей группе вышел воин — босой, с копьём, с лицом, на котором не было ни грамма гостеприимства. Он двигался рывками, кричал, вертел копьё, глаза его лезли из орбит — и всё это, объяснили нам заранее, не спектакль, а проверка, старая, как сами эти острова: с чем пришёл? Воин положил на землю лист — и старший из нашей группы, как было велено, медленно, не отводя глаз, поднял его. Мы пришли с миром. Тогда из-за ворот раздался женский зов — высокий, протяжный, летящий, от которого у меня встали дыбом волосы на руках, — и нас позвали внутрь.
А потом было хонги. Приветствие, ради которого, я теперь понимаю, стоило ехать через три моря. Хозяин подходит к гостю, кладёт руку ему на плечо — и они прижимаются друг к другу носом и лбом. Не символически, не вскользь: лоб ко лбу, нос к носу, на общий вдох. Дошла моя очередь — и немолодой крепкий мужчина с татуированным подбородком взял меня за плечо, наклонился, и мы соприкоснулись лбами. Его лоб был тёплый. Мы вдохнули один воздух — раз, другой — и разошлись.
Смысл мне объяснили после, но я понял его раньше объяснений. Хонги — это обмен дыханием, той самой первой силой жизни. После него ты не гость. Ты дышал с этими людьми одним воздухом — а с тем, кто дышит с тобой одним воздухом, уже не получится быть чужим.
Потом была хака — та самая, от которой дрожит земля: топот, от которого пол ходил под ногами, хлопки по бёдрам, выкаченные глаза, высунутые языки, рык десятка глоток в одно горло. Я ждал, что будет страшно, — а было не страшно. Было — сильно. Гроза в человеческом исполнении. И нам сказали то, чего я не знал: хака — не только про войну. У них есть хака на свадьбу, хака на похороны, хака на встречу дорогого гостя. Это не угроза — это способ отдать чувству всё тело разом, когда слов мало.
Ночью, в блокноте, я подводил итог дня и понял, что он ложится в строку, которую я веду через всю дорогу. Самое главное на этом пути всегда проходило без слов: удар гонга в грудину, гул диджериду, кивок мастера над стружкой. Здесь без слов мне передали самое прямое, что есть, — дыхание. Слова я везу на самый край, к последней воде, — им ещё предстоит работа. А дышать одним воздухом с живыми, выходит, можно уже сейчас. Этому меня сегодня научили лбом.
XII. Озеро-жерло
К югу от Роторуа дорога вышла к воде, которой не было конца, — синей, в белых искрах, с яхтами у берега и снежными горами на дальнем краю. Озеро Таупо. Я остановился размять спину, прочитал щит у смотровой — и сел на парапет, потому что стоять с такой новостью было трудно.
Это озеро — жерло. Не «вулканического происхождения», как пишут про иные озёра, а буквально: дыра, оставшаяся от взрыва. И не какого-нибудь: меньше двух тысяч лет назад здешний вулкан рванул так, как ничто на планете не рвало за последние тысячелетия, — говорят, закаты после него краснели на другой стороне земли, и об этом остались записи у народов, слыхом не слыхавших ни о каких южных островах. На месте горы осталась яма. Яму залила вода. Теперь в ней водится форель, по ней ходят яхты, на её пляжах визжат дети, и всё это — в кратере.
Я сидел и смотрел на мирную синюю воду в самой страшной ране этой земли. Я ведь уже видел, как земля закрывает такие раны: в Зондском проливе на месте взорвавшегося острова растёт из воды новый — дитя, чёрное и дымящееся. А здесь рана закрыта иначе — водой, покоем, форелью. Земля умеет по-разному: где островом, где озером. Общее одно: не остаётся пустого места. Даже после величайшего взрыва — особенно после него — жизнь заливает воронку до краёв. Дай срок. Пара тысяч лет — и в твоём кратере будут визжать дети.
А за озером началась дорога, которую тут так и зовут — Пустынная. Рыжая кочковатая равнина, жёсткая трава, ветер без помех — и над всем этим, в ряд, три вулкана. Слева — плечистый, в снегу, с ледниками: на нём, действующем, живом, извергавшемся на памяти нынешних взрослых, катаются на лыжах — подъёмники прямо по вулкану, и это здесь никого не смущает. А правее стоял конус — идеальный, чёрный, будто циркулем: гора, которую видел весь мир, сам того не зная, — в большом кино ей досталась роль самого зловещего вулкана на свете. Вживую она оказалась просто очень красивой горой, которой не повезло с ролью.
Я ехал Пустынной дорогой, наклоняясь под боковым ветром, и подводил черту под темой, которую открыл мне Мерапи год назад. Я проехал кольцо огня почти целиком — от Суматры до этого края. И везде видел одно: люди живут у дышащего. На пепле, на паре, на кипятке, на лыжах по действующему конусу. Живут не потому, что храбрые или глупые, — потому что договорились: с уважением, без истерики, зная, кто главный.
XIII. Город на ветру
Веллингтон встретил меня тем, чем знаменит на весь свет, — ветром. Уже на въезде Тулпара толкнуло в бок так, что я поздоровался с городом непечатно. Флаги над зданиями стояли горизонтально, как накрахмаленные. Пешеходы шли особой походкой — наклонной, навстречу потоку, придерживая всё, что можно придержать. Столица, оказавшаяся в проливе между двух островов, живёт в аэродинамической трубе — и, кажется, гордится этим, как горец гордится своей кручей.
Город при этом оказался обаятельным до невозможности: деревянные дома карабкаются по крутым зелёным склонам, красный вагончик фуникулёра ползает вверх-вниз, в гавани — барашки, в переулках — кофейни, которых тут, говорят, на душу населения больше, чем где бы то ни было. Кофе я взял в первой же — и поймал себя на том, что пью его медленно. Тремя глотками. Держа во рту, как учил старик в Бароссе. Бариста, наблюдавшая за мной, сказала, что впервые видит мотоциклиста, который не пьёт залпом. Я не стал объяснять, что до пятидесяти четырёх лет я и был тем, кто пьёт залпом, — а переучили меня лоза, устрица и одна страна за другой.
Есть у здешних поговорка, которую мне выдали вместе со сдачей: «В хороший день Веллингтон не переплюнешь». А хороших дней, добавили с гордостью, тут немного — зато каких. Мне достался один: к вечеру ветер вдруг лёг, гавань стала зеркалом, деревянные склоны зажглись окнами, и город засиял так, что поговорка перестала нуждаться в доказательствах.
Перед этим я позвонил домой. «Завтра последний паром, Наташ. Дальше — только юг и край». Она помолчала; я слышал это её молчание через всю планету — плотное, как воздух перед грозой. Потом сказала спокойно, тем самым кухонным тоном, каким у нас выдают главное: «Дальше края не заезжай. И позвони мне с края. Хоть два слова». — «Позвоню», — сказал я. Такое помнят и без блокнота.
Я спустился к паромному терминалу — узнать расписание — и остался стоять на набережной дольше, чем требовало дело. За тёмной водой пролива, невидимый, лежал Южный остров. Последний остров этой дороги. Пролив назван именем капитана Кука — того самого, чьи маршруты я невольно повторяю всю книгу; завтра его водой пройдёт последний паром моей жизни на этом маршруте. Последний паром вообще — дальше переправ не будет: только дорога на юг, до самого низа карты, до точки, где кончается асфальт и начинается то, ради чего всё.
Ветер снова поднимался, засвистывая в снастях яхт. Я поднял воротник и пошёл искать ночлег. Завтра — пролив. За ним — край.
XIV. Последний паром
Утром я вязал стяжки медленно. Тулпар стоял на грузовой палубе, принайтованный к рымам, как стоял уже на стольких палубах этой дороги, — а я затягивал ремни и понимал, что делаю это в последний раз. Больше паромов не будет. Ни в этой книге, ни, может, вообще: дальше на юг — только дорога, а за дорогой — та вода, через которую не переправляются.
Пролив Кука встретил нас по-хозяйски — показал, кто здесь главный. Ветер шёл против течения, и воду в проливе колотило короткой, крутой, злой волной — родной сестрой той, что валяла нас в Бассовом. Паром — большой, серьёзный — кланялся, брал брызги на скулу, и по открытой палубе они долетали до меня солёной моросью. Я стоял у лееров, мокрый, довольный, и прощался с жанром.
Я ведь и не считал никогда, сколько их было. Тёплые индонезийские паромы с курами в корзинах и гвоздичным дымом. Переправы между островами, где вода была дорогой в самом простом смысле. Злой Бассов пролив. И вот теперь — Кука. Переправы были рёбрами этой дороги: между ними натягивалась вся её кожа. Убери их — и не было бы ни книги, ни меня нынешнего: человек, который боится воды между берегами, никогда не доедет туда, куда доехал я.
А потом пролив кончился — и началось прощание, о котором я не смел просить. Паром вошёл в узкость между зелёных хребтов, и мир стих. Затопленные долины: горы поднимались прямо из воды, поросшие лесом до самой кромки, и вода между ними лежала гладкая, тёмно-зелёная, зеркальная. Час — целый час — паром скользил этим коридором, как по нитке, мимо бухт, одиноких причалов, домиков на берегах, куда нет дорог — только лодкой. Пассажиры высыпали на палубы и стояли молча, как в церкви. Даже дети притихли.
Дорога подарила моему последнему парому лучший из финалов: не шторм — колыбельную.
В Пиктоне загремела аппарель — последняя аппарель, — и Тулпар скатился на бетон Южного острова. Отъехав, я остановился и обернулся. Паром стоял у причала, белый, большой, добрый работяга, — за него и за всех его братьев от Явы до этого залива. Спасибо, жанр. Ты перевёз меня через полмира. Дальше — только земля. До самого края — только земля.
XV. Шахтёр моря
В Кайкоуре горы падают прямо в океан: снежные вершины стоят над самой водой, без предисловий, — и в этом месте меня ждала встреча, к которой дорога вела от самого мыса Байрон.
Здесь, у берега, в океанском дне прорезан каньон — глубина начинается сразу, в паре миль от пляжа, и в этой глубине круглый год живут кашалоты. Я вышел к ним на катере. Капитан заглушил ход, опустил за борт гидрофон — микрофон для воды — и включил динамик. И рубка наполнилась звуком, от которого у меня поползли мурашки узнавания: щелчки. Ровные, мощные, размеренные — щёлк… щёлк… щёлк, — как отбойный молоток в соседнем забое, слышный через толщу породы.
— Он внизу, — сказал капитан. — Работает. На километре.
Работает. Кашалот уходил в чёрную километровую глубину и охотился там, в полной тьме, простукивая её своим сонаром, — а мы сидели наверху и слушали его смену через воду. Потом щелчки стихли. «Поднимается», — сказал капитан и завёл мотор.
Кит вышел на поверхность в сотне метров — серая морщинистая спина, как перевёрнутая лодка, тупой лоб-утёс. И задышал. Пффух — фонтан наискось, тот самый звук из байронского рассвета, только теперь рядом, мощный, влажный; пауза — и снова пффух. Ветер донёс запах его дыхания — море изнутри: рыба, соль, глубина. Он лежал на воде и дышал, дышал, дышал — набирал воздух, вентилировал своё огромное тело после часа в темноте, готовился к новой смене. А потом наклонился, спина покатилась вперёд, из воды плавно, безо всякого усилия, поднялся хвост — чёрная лопасть шириной с ворота, с которой стекала вода, — постоял мгновение против снежных гор и ушёл вниз. Всё. На катере никто не хлопал. Стояла тишина, и у соседки моей блестели глаза.
А я стоял и улыбался под ветром, потому что понял, кого встретил. Шахтёра. Кашалот — шахтёр этого моря: смена в час на километровой глубине, в темноте, наощупь и наслух; подъём; продышаться, отстоять у ствола — и снова вниз, в забой. Я двадцать лет жил его расписанием — только клеть у меня была железная, а у него своя, из мяса и воли. И дышал я после смены, надо думать, так же: жадно, всем телом, не наговорясь воздухом.
Киты вели меня от самого Байрона — мать с детёнышем шли тогда на юг, и я записал: нам по пути. Довели. Дальше на юг они пойдут без меня — им за край, в холодные воды, а мне только до края. В блокнот легло: «Видел, как дышит шахтёр моря после смены. Понял, как выглядел сам».
Pingback: Глава 3. Новая Зеландия: две запятые на краю карты — часть 2 (XVI–XXX) — Байкер Петрухин