Глава 2. Австралия: где расстояние сильнее человека — часть 4 (LXXVI–C)

Глава 2. Австралия: где расстояние сильнее человека — часть 4 (LXXVI–C)

Книги › Через острова и край земли › Австралия, часть 4

Австралия: где расстояние сильнее человека. Часть 4 из 4 (подглавы LXXVI–C).

Содержание главы

1. LXXVI. Памятник мотыльку
2. LXXVII. Урок
3. LXXVIII. Самая восточная точка
4. LXXIX. Гиганты у дороги
5. LXXX. Серые кочевники
6. LXXXI. Ограбление
7. LXXXII. Маленький десант
8. LXXXIII. Послеобеденный разговор
9. LXXXIV. Пролив
10. LXXXV. Остров тишины
11. LXXXVI. Вомбат
12. LXXXVII. Устрицы
13. LXXXVIII. Верфь
14. LXXXIX. Ехидна
15. XC. Порт-Артур
16. XCI. Ожерелье
17. XCII. Тигр
18. XCIII. Дьявол
19. XCIV. Край света
20. XCV. Сто обелисков
21. XCVI. Слово «прости»
22. XCVII. Одно имя
23. XCVIII. Барби
24. XCIX. Последнее письмо
25. C. Красная пыль

LXXVI. Памятник мотыльку

У дороги в глубине Квинсленда я притормозил ради таблички, в которую не поверил. Скромный сельский зал собраний, каких тут тысячи, — а на фронтоне написано, что выстроен он в память… мотылька.

Я решил, что перевожу неправильно. Перевёл правильно. Местный старожил, поливавший газон напротив, с удовольствием рассказал мне историю — вторую великую войну этой страны с природой, только с другим исходом, чем у эму.

Сто лет назад эти края погибали от кактуса. Опунцию когда-то завезли сюда как декоративную изгородь — а она вырвалась и пошла жрать страну. К двадцатым годам колючие заросли стояли стеной на площади, в которую уложилась бы целая европейская держава: непролазные, в человеческий рост, они глотали пастбища, фермы, дороги. Люди бросали землю и уезжали. Рубить — бесполезно: из каждого обрубка росло два. Травить — разорительно и без толку. Кактус побеждал.

Спас страну мотылёк. Неказистая серая бабочка из Аргентины, с родины опунции, чья гусеница ест этот кактус — и только его. Её привезли, проверили, выпустили — и за считаные годы гусеницы выели изнутри зелёного оккупанта на всей захваченной территории. Стены рухнули, земля вернулась к людям. Дешевле патрона, тише пулемёта.

И вот тогда благодарные фермеры округи, вернувшие свои фермы, построили этот зал — и написали на нём имя спасителя. Мотылька. Единственный, говорят, в мире мемориал насекомому за боевые заслуги.

Я стоял перед скромным фронтоном и улыбался во все зубы. До чего же цельная страна: армию её победила птица, а саму её спасла бабочка — и обе истории тут рассказывают первому встречному с одинаковым удовольствием, не выбирая, какая из них лестнее. Опять то же устройство, что и с эму: народ, который не делит своё прошлое на парадное и стыдное, а честно помнит всё — вплоть до серого мотылька, — этот народ можно не любить, но не уважать его нельзя.

Вокруг зала лежали чистые зелёные выгоны — те самые, отвоёванные. Ни одного кактуса до горизонта. Гусеницы поработали на совесть. Я снял памятник мотыльку на телефон — Наташа не поверит без документа — и поехал дальше, к югу, размышляя о том, что самые надёжные спасители в истории, как правило, серы, малы и не требуют памятников. Тем дороже те, кому памятник всё-таки поставили.

LXXVII. Урок

Но прежде чем тёплый берег отпустил меня на юг совсем, он успел поставить меня на воду. В городке сёрферов, где я заночевал, это, кажется, входит в стоимость воздуха.

Вышло само собой: хозяин моего ночлега, узнав, что я ни разу не стоял на доске, посмотрел на меня с таким искренним огорчением, что отвертеться было уже нельзя. Наутро мной занялась девчонка-инструктор — лет двадцати пяти, выгоревшая до белизны, босая, с доской под мышкой, как с портфелем. Мне выдали гидрокостюм — сидел он на мне, как на медведе гармонь, — и доску-лодку из мягкого поролона: «для начинающих и прочных», как она выразилась.

Науку она уложила в три фразы. Грести, пока волна не подхватит. Вставать одним движением, не думая, — кто думает, тот уже упал. И смотреть не под ноги, а на берег: куда смотришь — туда и едешь.

Дальше был час позора. Пена била в лицо, соль драла ноздри, песок набился в такие места, о которых в приличной книге не пишут. Я вставал — и падал. Вставал на колено — и падал. Просто лежал — и падал, что, говорят, отдельный талант. Девчонка орала с мелководья одно и то же: «На берег смотри! На бе-рег!» — а я всё смотрел под ноги, на воду, на доску, на собственный страх, и вода за это всякий раз брала меня к себе.

А на который-то раз — на десятый, на двенадцатый — тело вдруг само вспомнило, как всю жизнь выскакивало из клети: одним движением, не думая. Толчок, стопы нашли доску, я поднял глаза на берег — и поехал. Стоя. По воде. Пенная детская волна везла меня, как везут ребёнка на закорках, — секунду, другую, третью, — и я слышал собственный хохот раньше, чем понял, что хохочу. Потом упал, конечно. Но это уже не считалось.

— Для старика — очень недурно, — сказала девчонка, хлопнув меня по спине. «Старика» я переводить себе отказался.

Вечером, разбирая день, я записал в блокнот: «Стоял на воде. Три секунды». И ниже, подумав: всю жизнь я упирался — в породу, в руль, в беду. Упор — единственное, что я умел. А тут сила, в которую упереться нельзя: упрёшься — снесёт. На ней можно только ехать — если поймать, довериться и смотреть не под ноги, а туда, куда тебе надо. Похоже, вода за час объяснила мне то, к чему земля вела два континента. Не упирайся во всё подряд, Вождь. Кое на чём можно ехать.

LXXVIII. Самая восточная точка

По дороге на юг берег подарил мне ещё один край — на этот раз восточный.

Есть на этом побережье мыс, дальше которого материк на восток не идёт: самая восточная точка Австралии. На мысу стоит белый маяк, старый, начала прошлого века, и к нему поднимаются пешком — встречать рассвет, потому что рассвет здесь приходит на материк раньше всего. Первый луч всей этой огромной страны падает вот на этот белый маяк и на тех, кто не поленился встать затемно.

Я не поленился. Стоял в предрассветном холоде на краю обрыва, среди таких же молчаливых полуночников, кутающихся в капюшоны, и смотрел, как небо над океаном наливается — серым, потом розовым, потом золотым. Маяк над головой домахивал свои последние обороты. А потом из воды вылезло солнце — красное, огромное, — и по всему океану к нам легла дорожка, и первый свет материка тронул лица, маяк, траву на обрыве. Я стоял на самом восточном камне страны и первым на всём континенте грелся её новым днём. Пустяк — а приятно, как в детстве успеть первым к чему угодно.

А потом внизу, в море, кто-то выдохнул.

Звук был такой — пффух! — короткий, мощный, как из кузнечного меха. Потом ещё. Я глянул вниз: метрах в трёхстах от берега над водой встал белый фонтанчик пара, за ним тёмная блестящая спина проломила поверхность, повернулась — и ушла. Киты. Горбачи — они идут вдоль этого берега каждый год, целыми караванами, и с мыса их видно простым глазом. Их было двое: большая и маленькая, рядом, спина к спине, — мать с детёнышем. Они шли вдоль берега на юг, не торопясь, выныривая и выдыхая свои фонтаны, и полдюжины людей на обрыве смотрели за ними молча, как в церкви.

Мать с детёнышем шла на юг. Туда же, куда и я. И я, глядя на эти две спины в золотой рассветной воде, поймал себя на простой и тёплой мысли: нам по пути. Я тоже иду на юг, к холодному острову и дальше, к своему краю, — и вдоль всей моей дороги, оказывается, в той же воде, в ту же сторону идут матери с детьми. Дорога, по которой идут матери с детьми, — хорошая дорога. По такой не страшно.

Солнце оторвалось от воды. Киты выдохнули ещё раз — дальше, южнее — и пропали. Я спустился к Тулпару, согрел ладони о нагревшийся первым светом бак. Нам было пора. На юг, вслед за китами.

LXXIX. Гиганты у дороги

За маяком дорога на юг пошла весёлая: страна принялась показывать мне своих великанов.

Первым был банан. Гигантский — метров тринадцать жёлтого бетона у самой трассы, с надписью, гордой, как на мавзолее: Большой Банан. Я заржал в шлеме, чуть не проехал — и, конечно, развернулся. У банана была парковка, сувенирная лавка, очередь детей на фото и мороженое — банановое, а какое же. Я взял. Положено.

Дальше выяснилось, что банан не одинок. Через сотню километров у дороги стояла Большая Креветка — розовая, усатая, размером с автобус. Где-то впереди, рассказали мне, пасётся Большой Меринос — бетонный баран в три этажа, а по всей стране таких великанов — сотни: большой ананас, большая корова, большой ботинок, большая золотая лопата. Целый культ, полвека как. Городок ставит у трассы исполинский овощ, фрукт или зверя — и живёт при нём: заправка, пирожки, магниты.

Сначала я посмеивался. А на третьем великане до меня дошло, что смеюсь я зря — вернее, смеяться-то можно, они для того и стоят, — но устройство тут серьёзное. Возьмите страну, где между городками — по двести пустых километров, а мимо каждого дня летят тысячи машин, которым незачем останавливаться. Как городку с тремя улицами докричаться до этого потока? А вот так: поставить у дороги банан с дом ростом. Смотрите: мы существуем. У нас есть банан. Остановитесь хоть на мороженое.

Гиганты у дороги — это маяки сухопутного океана. Одинокие городки машут ими проезжающим, как машут с необитаемого острова кораблю на горизонте. И в том, что машут они не обелиском и не башней, а бананом, — вся эта нация в полный рост: страна, где всерьёз принимают только расстояния, змей и пожары. Остальное можно в виде креветки.

Я сфотографировался под бананом — как положено, задрав голову — и отправил Наташе. Ответ пришёл через минуту: «Красивый. Привези поменьше». Доедая банановое мороженое в тени бананового исполина, я записал городок в блокнот с благодарностью: в стране великих расстояний мне впервые за долгое время было просто, безмятежно смешно. Тоже, между прочим, дорожный ресурс — не хуже воды.

LXXX. Серые кочевники

Вечером я встал в караван-парке у берега — и попал на стойбище целого племени, о котором до того только слышал. Серые кочевники.

Так тут зовут — без обиды, сами себя первые — пенсионеров, которые продали или заперли дома и живут в дороге. Парк стоял рядами: автодома размером с автобус, прицепы-дачи, тенты, складные стулья, гирлянды огоньков. Возраст обитателей — семьдесят плюс. У иных на борту маркером или наклейками — карта Австралии с жирной линией маршрута: где были. У соседей моих линия обмотала континент дважды и пошла на третий круг.

Меня приняли, как принимают тут всех, — стулом, чаем и вопросом «откуда-куда». Чай был в эмалированной кружке, точь-в-точь как моя шахтёрская. Соседи — сухонький дед в шортах и его жена, королевской осанки старуха с седой косой — восьмой год в пути. Дом продали. «Дети выросли, спина ещё держит — чего сидеть», — сказал дед так буднично, будто речь о походе за хлебом. Зимой они на севере, где тепло, летом на юге, где не жарко, — перелётные, как киты и туристы. Работают понемногу на сборах фруктов, «чтобы не заржаветь». Знают все дороги, все бесплатные стоянки, все закаты страны по именам.

Я рассказал про себя — степь, шахта, два континента, теперь третий. Дед уважительно оглядел Тулпара: «Мы в твои годы тоже на двух колёсах начинали. Потом колёс стало четыре, потом шесть». Старуха спросила про главное, по-женски точно:

— А жена как отпускает?

— Ждёт, — сказал я. — Водит пальцем по карте на кухне.

Она кивнула, как кивают на правильный ответ:

— Значит, вы тоже вдвоём едете. Просто она — тем пальцем.

Я записал это в блокнот при них — не удержался. А ночью, лёжа в палатке среди спящих домов на колёсах, думал про устройство здешней старости. Целый народ, у которого пенсия — не ожидание у окна, а наконец-то дорога. Не доживают — доезжают. Смотрел я на них весь вечер и не заметил ни одного тоскливого лица — загорелые, насмешливые, в курсе цен на солярку и погоды на месяц.

И впервые за три года мысль о будущем пришла ко мне не болью, а формой. Вот же оно, будущее, может быть каким: мы с Наташей, дорога, чай в эмалированных кружках, карта на борту. Она уже едет со мной — тем пальцем. Осталось однажды посадить её рядом целиком.

LXXXI. Ограбление

В тот же вечер на кемпинге меня ограбили. Дважды. Оба раза — обаятельно.

Первое ограбление случилось у общего гриля. Я жарил сосиски — купил, наученный «барби», тех самых снэгс, — и на минуту отвернулся к столу за хлебом. Свист крыльев я услышал, а сделать уже ничего не успел: с ветки над грилем спикировала кукабарра — та самая птица-хохотунья из Синих гор, — сняла сосиску с решётки на проходе, как истребитель снимает цель, и ушла на дерево. Там она моё имущество прикончила в три глотка и — клянусь — захохотала. Своим фирменным, раскатистым, на весь кемпинг.

Кемпинг захохотал следом. Серые кочевники за соседними столами даже не удивились:

— Новичок кормит первым, — объяснил мне дед-сосед. — Закон буша. От гриля не отходят. Никогда.

Второе ограбление пришло ночью. Я проснулся от того, что по тенту палатки кто-то ходил. Не полз — ходил, топал, по-хозяйски, вразвалку. Я посветил фонариком сквозь ткань — снаружи обрисовался силуэт зверька с кошку, с толстым хвостом. Поссум. Он спустился, обошёл палатку, простучал лапками по кофрам Тулпара — проверил, не забыл ли я чего снаружи (не забыл: учёный уже), посидел в луче фонарика, глядя на меня в упор круглыми наглыми глазами человека, которому все должны, — и удалился в темноту, цокая когтями. Утром на седле остались отпечатки лапок — маленьких, пятипалых, почти детских. Расписался.

Я пил утренний кофе — залпом, по-своему, — и посмеивался. В этой стране даже грабят симпатично. Змеи тут смертельны, солнце убийственно, расстояния беспощадны — а вот жульё сплошь очаровательное: птица-хохотунья да глазастый зверёк в шубе. Дорога, как всегда, берёт свою дань — где сосиской, где сном, — но хоть делает это артистично.

Сосисок, к слову, я вечером пожарил новую партию. Ел, не отходя от гриля, спиной к столу, лицом к дереву — как ветеран. Кукабарра сидела на ветке и смотрела на меня с профессиональным уважением: клиент обучаемый.

LXXXII. Маленький десант

Соседи-кочевники, услышав, что я поворачиваю к мельбурнскому парому, взяли с меня слово: сделать крюк на остров у южного берега и досидеть там до темноты. «Увидишь десант», — сказали. Больше ничего объяснять не стали — у них это, видно, считается домашней заготовкой для новичков.

Остров соединён с берегом мостом, и к закату на его океанской стороне, у длинного пляжа, собирается народ — на деревянные трибуны, врытые в дюну. Как на футбол, только правила другие: сидеть тихо, не вспыхивать телефонами, ждать. Солнце село в воду, море стало серо-розовым, потом серым, потом почти чёрным. Прибой шумел. Толпа молчала. Ждали все.

И они вышли.

Из пены, из самой кромки чёрной воды, появилась первая партия: пингвины. Маленькие — вот что поражает сразу: ростом с бутылку, самые малые пингвины на свете, они здесь и зовутся малыми. Они выкатились из прибоя кучкой, отряхнулись и замерли, вглядываясь в дюны, — как разведка на чужом берегу. Потом побежали. Перебежками, вперевалку, дружно, от отметки к отметке, замирая и снова срываясь, — через открытый пляж, где они беззащитны, к спасительной траве дюн. За первой партией из воды вышла вторая. Третья. Десант шёл волнами, сотнями, весь в белых манишках, деловитый и бесстрашный.

А в дюнах их ждали. Из нор по всему склону нёсся писк — птенцы услышали своих. И взрослые, одолев пляж, расходились по тропинкам, натоптанным поколениями, — каждый к своей норе, каждый со своим уловом в желудке, добытым за день в море, полном охотников. Весь остров вечером звучал их перекличкой: свист, писк, урчание — семьи сходились после рабочего дня.

Мне рассказали: так — каждый вечер. Круглый год, тысячи лет. Каждое утро эти малыши, ростом с бутылку, уходят в океан, где всё крупнее их и половина не прочь ими поужинать, — а каждый вечер выходят из прибоя и бегут через опасный открытый пляж домой, к своим. Ежедневное возвращение как ежедневный подвиг — размером с бутылку, весом в кило.

Я сидел на остывшей трибуне до конца, пока последний десантник не скрылся в траве. Домой тут возвращаются строем, перебежками, каждый вечер заново — потому что дома ждут и потому что иначе в этом океане нельзя. Я, человек, который три года учится возвращаться, смотрел на них, как на наглядное пособие. Уходить в море — не доблесть, это все умеют. Доблесть — выйти из прибоя и добежать до своей норы. Каждый вечер. Всю жизнь.

LXXXIII. Послеобеденный разговор

К Мельбурну я спустился тем же восточным берегом — на юг, мимо знакомых городов, — и у причала у меня остался целый день до парома. Я отдал его коню.

Под навесом кемпинга нашлись верстак и розетка, у сговорчивого механика по соседству — масло, фильтр и смазка. И я устроил Тулпару полный банный день, какого он не видел с Дарвина. Масло — в замену: старое вышло тёмное, честное, отработавшее пустыню от и до. Фильтр — новый. Цепь — отмыть, просушить, смазать по всей длине, звено за звеном, не спеша, как перебирают чётки. Колодки — посмотреть. Спицы — прозвонить лёгким ключом: поют ровно. Свет, жидкости, резьбы — всё по кругу, по регламенту, руками.

Под кожухом я проведал заплату Баю. Держится. Яванская проводка, подправленная австралийцем Дейвом, пережила пустыню, соль и корругации грунтовок — два мастера с разных концов земли, не знакомые друг с другом, держат моего коня в четыре руки. Я затянул хомут на четверть оборота — не по нужде, по уважению.

А ещё я нашёл виновника налларборского чиха — и посмеялся сам над собой, на пару с ведром. В вакуумном шланге сидела трещинка-волосок: на большой жаре она приоткрывалась и подсасывала лишний воздух, конь поперхивался — и жаловался. Я вырезал больной кусок и поставил отрезок из запаса, который Дейв сунул мне в Дарвине со словами «пригодится — вспомнишь». Вспомнил, Дейв. Прости, конь, что грешил тогда на твоё сердце. Это был всего лишь насморк.

Потом отмыл его целиком — не карантинной мойкой, смывающей страну, а по-домашнему, с ведром и губкой. Протёр трио на руле: перо расправил, Гаруде смахнул пыль с крыльев, гайку Баю отполировал рукавом до блеска. Перебрал кофры: блокнот, Купер, свёрток соли… соли нет — соль осталась на озере, — бутылка из долины, камень для Наташи в носке, в самой середине вещей.

К вечеру он стоял под навесом чистый, смазанный, готовый — и я, вместо того чтобы уйти ужинать, завёл его. Со второй попытки, как заведено у нас после Дейва. Послушал минуту ровный тёплый рокот — все цилиндры в разговоре, ни одной чужой ноты. Заглушил. И сел рядом на перевёрнутое ведро.

Он тикал, остывая, — вёл свой послеобеденный разговор. Я слушал. Люди, не жившие с машиной, посмеиваются над такими, как я, и правильно делают: со стороны это смешно — мужик на ведре беседует с мотоциклом. Только я с ним не беседую. Я его слушаю, а отвечают ему мои руки — маслом, ключом, губкой, вот этим прожитым днём. За два континента он ни разу не бросил меня посреди пустоты — хотя поводов я ему выдал достаточно. Перед последней большой водой самое малое, что я мог, — день из рук в руки.

— Ну что, конь, — сказал я вслух, когда тиканье стихло. — Остался остров и край. Довезёшь — дома расскажу про тебя всё.

Он промолчал с достоинством. Договорились, значит.

LXXXIV. Пролив

От причала под Мельбурном ходит большой паром через Бассов пролив. Тулпара опять ждала вода. Который раз за эту книгу — я сбился со счёта ещё в Индонезии.

Но это была другая вода.

Индонезийские паромы были тёплые, ржавые, весёлые: куры в корзинах, мешки, скутеры, гомон, гвоздичный дым. Здесь всё было иначе: большой белый корабль, аккуратная погрузка, автомобильная палуба, где Тулпара крепили ремнями к рымам — как когда-то в контейнере, только теперь я сам проверял каждую стяжку. Палубный механик глянул на мою работу и кивнул:

— Правильно. Пролив шутить не любит.

Он не соврал. Бассов пролив — это двести с лишним километров воды между материком и островом, и вода эта считается одной из самых злых на свете: мелкая, продуваемая западными ветрами насквозь, она разгоняет короткую, крутую, подлую волну. Ночь мы шли через неё, и паром — большой, серьёзный корабль — валяло так, что в баре съезжали стаканы, а редкие пассажиры ходили по стенкам. Я не усидел внутри, вышел на открытую палубу. Ветер ударил мокрой солёной ладонью — холодной, совсем не индонезийской. Внизу, в темноте, ходила чёрная вода с белыми проблесками пены. Пахло дизелем и холодом.

Я стоял, вцепившись в леер, мокрый от брызг, и думал про все свои переправы. Тёплые проливы архипелага, где вода была дорогой. Тиморское море, за которым начался этот континент. Теперь — этот злой холодный пролив. Вся моя дорога, если разобраться, — от воды до воды. И оставалась ещё одна, последняя, самая большая — Тасманово море, за которым лежит край. Но сначала — остров. Последний кусок Австралии, отрезанный этой самой водой.

Внизу, на автомобильной палубе, среди фур, стоял принайтованный Тулпар и, надо думать, вспоминал свой контейнер. «Терпи, конь, — сказал я ему мысленно. — Почти доехали. Осталась одна вода и один остров».

К утру качка стихла. В сером рассвете по курсу поднялась земля — зелёная, холмистая, в клочьях тумана. Тасмания.

LXXXV. Остров тишины

Тасмания встретила меня холодом. Настоящим — таким, от которого я успел отвыкнуть за год тёплых стран. Я съехал с парома в утренний туман и уже через десять минут остановился и полез в кофр за тёплым — за тем слоем, что в последний раз грел меня где-то на Аляске, в другой поездке, в другой жизни.

И с первых же километров я понял: это другая Австралия. Совсем.

Материк — огромный, плоский, красный, раскалённый. А тут — зелёные холмы в клочьях тумана, мокрые луга, овцы, каменные ограды, старые мостики, живые изгороди вдоль узких дорог. Прохладно, сыро, тихо. Пахло мокрой травой, дымом из труб, прелым листом. Перенеси меня сюда спящим — я решил бы, что это где-то на севере Европы, только небо выше и свет другой, южный, косой, серебристый. После материка с его расстояниями, где между заправками лежали сотни километров пустоты, тут всё было рядом, всё близко, всё по-человечески.

И тихо. Вот что тут было главное — тишина. Не звенящая пустынная тишина Центра, от которой кружится голова, а мягкая, обжитая, островная: дождь по листве, овцы за оградой, далёкий трактор. Тишина, в которой хочется не кричать и не считать воду, а молчать и слушать.

Мне сразу легло на душу. Я ведь уже знал за собой эту породу: мне милее серое, чем блестящее, обношенное, чем парадное. Мельбурн был мне милее Сиднея, Сумбава — Бали, Фримантл — Перта. Тасмания была из моих мест — серая, тихая, без фасона.

А под этой уютной тишиной, я уже знал, куда смотреть, лежала своя бездна времени. Люди пришли сюда давно — десятки тысяч лет назад, посуху: остров был тогда не островом, а краем материка, и туда вела земля. Потом кончился ледниковый век, море поднялось и отрезало перешеек — и люди острова остались одни. Совсем одни, на тысячи лет: без соседей, без гостей, без вестей с большой земли. Одна из самых долгих одиночек в истории человечества — десять тысяч лет остров жил сам с собой, со своей памятью, со своими песнями, и весь остальной мир для него просто перестал существовать.

Я ехал по узкой мокрой дороге между оградами и думал об этом одиночестве. Десять тысяч лет одни. Мы с ума сходим от года одиночества, а тут целый народ прожил в нём сотни поколений — и жил, и помнил, и растил детей, и пел. Видно, одиночество само по себе не убивает. Убивает, когда тебя в нём забыли. А они не были забыты — они помнили сами себя. Может, в этом весь секрет: пока помнишь сам, ты не один.

LXXXVI. Вомбат

В горах в середине острова, куда я забрался по узкой мокрой дороге, меня познакомили с местным философом. Он пасся у тропы.

Вомбат. Я слышал слово, но живьём не представлял. Представьте бочонок — метровый, бурый, мохнатый, на четырёх коротких лапах, с медвежьей мордочкой и полным отсутствием интереса к вам. Он стриг траву — методично, как газонокосилка, — и на меня, застывшего в пяти шагах, потратил один взгляд. Оценил: не хищник, не трава. И вернулся к делу.

Я сел на камень рядом. Туман шевелился по склону, пахло мокрой травой и мхом, где-то булькал ручей. Вомбат жевал. Изредка он переступал на полшага — к траве посвежее — и снова жевал. Никакой суеты. Ни одного лишнего движения. Зверь, у которого всё в жизни решено.

Мне потом рассказали про него подробности, и все они были в ту же масть. Живёт в норах — не в норках, а в катакомбах, которые роет десятилетиями, с залами и запасными выходами. Обмен веществ — самый неторопливый: ест траву, а переваривает её по две недели, не спеша, до последней калории. Если в нору лезет хищник — вомбат не дерётся: просто затыкает проход собственным задом, а зад у него бронированный, хрящевой, как щит, — и всё, вопрос закрыт. И даже помёт у него — я сперва не поверил — кубиками. Ровными. Чтобы, значит, не скатывался с камней, которыми он метит участок. Единственный зверь на земле, у которого даже это — кирпичиками. Основательный народ.

Мы просидели вдвоём минут десять — он жевал, я смотрел. И я, человек, который всю жизнь торопился — на смену, на клеть, на пересменку, на паром, — сидел на камне в тумане и учился у бочонка на лапах простой науке: не всякое дело требует спешки. Точнее — почти никакое. Вомбат никуда не бежал уже, судя по виду, лет десять — и вон какой отъелся, и катакомбы у него, и зад-щит, и всё кубиками. Неторопливость — тоже стратегия выживания, и, похоже, рабочая.

Дожевав свой участок, он развернулся и потрусил вразвалку вверх по склону — в нору, как мужик после смены домой. Даже не оглянулся. Остров тишины, подумал я, и зверей себе вывел тихих. Всё тут одно к одному.

LXXXVII. Устрицы

На восточном берегу острова, в бухте, где вода стояла серо-стального цвета, я впервые в жизни ел устриц. Шахтёр и устрицы — пара комическая, я понимаю. Но из песни слова не выкинешь.

Хибара стояла прямо у воды: дощатая, с дымком из трубы, с мостками, уходящими к рядам садков в бухте. Парень в резиновом фартуке и перчатках — красные от холода руки, обветренное лицо — выуживал устриц прямо из воды, по заказу: свежее не бывает, потому что не бывает вообще. Дюжина, лимон, табурет на мостках — весь сервис. Ветер с бухты был ледяной, чайки орали, как везде.

Первую я ел под инструктаж. Не глотать залпом — тут я усмехнулся: опять мне, как в Бароссе, велят не торопиться, — а прикусить, подержать, дать морю сказать. Я сделал, как велели. И море сказало. Холод, йод, соль, что-то сладкое на самом дне вкуса — будто глотнул прибоя, всего сразу: с ветром, с водорослями, с криком чайки. Вторая пошла легче. Дюжина кончилась незаметно, как кончается хорошая глава.

Парень тем временем рассказывал своё ремесло, и оно оказалось знакомым по устройству. Устрицу, сказал он, не выращивают — выращивают воду. Сама она набирает тело годами, а всё их дело — сторожить чистоту бухты: устрица цедит море сквозь себя вёдрами в сутки, и какова вода — такова и она. Грязная бухта — и хоть золотые садки ставь, толку не будет.

— Мы, считай, сторожа при воде, — сказал он. — Остальное она делает сама.

Сторожа при воде. Я сидел на ледяном ветру, грел ладони о кружку чая, которую он мне налил без спросу, и думал, что слышал это уже дважды: старик в Бароссе — сторож при корнях, рыбак с пеликанами — сторож при улове. Вся хорошая работа на земле, если её раздеть до костей, — это сторожить условия и не мешать живому делать своё. Уголь, впрочем, не живой — но и там мы, если по чести, сторожили пласт и кровлю, а уж потом брали.

Я купил у него ещё полдюжины — просто чтобы посидеть на мостках дольше. Роскошь, оказывается, бывает и такой: ледяной ветер, дощатый настил, красные руки мастера, море, поданное в собственной раковине. Дорого ли? Дешевле бензина. А запомнится дольше многого дорогого.

LXXXVIII. Верфь

На реке в южной части острова я набрёл на верфь — и застрял в ней на полдня, потому что она пахла.

Сарай стоял у самой воды: распахнутые ворота, полумрак, верстаки, и посреди — лодка. Деревянная, клинкерная, доска внахлёст, светло-золотая, ещё без палубы — рёбра и обшивка, как грудная клетка. Под ногами пружинила стружка по щиколотку, и вот она-то и пахла — на весь сарай, на весь берег: хвойным, медовым, смолистым, чистым. Запах был такой плотности, что его хотелось есть ложкой.

Мастер — седой, в фартуке, с рубанком — работал по борту длинными шёлковыми движениями. Увидев моё лицо, он поднял с пола завиток стружки и протянул мне: нюхай, мол, не стесняйся.

— Хьюонова сосна, — сказал он. — Этой доске, когда она была деревом, шло второе тысячелетие.

Я решил, что ослышался. Не ослышался. Здешняя сосна растёт в холодных дебрях юго-запада, растёт медленно, как капает смола, — и живёт тысячи лет; я такую трогал в лесу у края света. Древесина её пропитана маслом насквозь, и оттого не гниёт — вообще: ни в воде, ни в земле. Лодки из неё живут по сто лет и дольше. Рубить эти деревья давно запрещено — мастера работают на старых запасах да на стволах, которые поднимают со дна рек и озёр, где те пролежали десятилетия без всякого вреда для себя. И стружка двухтысячелетнего дерева, поднятого со дна, пахнет так, будто его срубили сегодня утром: масло держит в нём вечную свежесть.

Я стоял, дышал этим и смотрел, как он работает. Ни чертежа на стене — обводы он вёл по лекалам и по глазу, проверяя ладонью, как проверяют лошадиную спину. И меня накрыло узнаванием через всю мою дорогу: точно так же, на другом её конце, на жарком сулавесском берегу, отец с сыном строили пиниси — без чертежей, держа корабль в голове и руках. Тот же наклон головы. То же движение ладони по борту. Другой океан, другое дерево, другая раса — рука та же.

— Дерево слушает, — сказал я мастеру то, что услышал когда-то на Сулавеси.

Он поднял на меня глаза, подумал и кивнул — как своему.

Ремесло, оказывается, сшивает мир не хуже морских дорог. От жаркой верфи бугисов до этого холодного сарая — одна нить: руки, глаз и дерево. Только здесь дерево — само время: две тысячи лет в одной доске, пахнущей утром. Я унёс с верфи завиток той стружки — мастер завернул мне его, как заворачивают ценность. Теперь в кофре, между блокнотом и Купером, лежит и пахнет кусочек тысячелетия. Самый лёгкий сувенир этой книги — и самый старый.

LXXXIX. Ехидна

А ещё на этом острове перед древностью останавливается транспорт. Проверено лично.

Я шёл на Тулпаре по пустой лесной дороге, когда передо мной затормозил встречный пикап — прямо посреди полосы, без поворотника, аварийку включил. Я сбавил, поравнялся, готовый помогать, — водитель молча ткнул пальцем вперёд и вниз. По дороге, поперёк, шла ехидна.

Колючий холм размером с каравай, бурый, в толстых иглах, на коротких лапах с внушительными когтями — она переходила асфальт со скоростью, с какой переходят его существа, не признающие за миром права торопить. Услышав нас, она поступила по-своему мудро: не побежала, а за несколько секунд вкопалась в мягкую обочину наполовину, оставив миру одни иглы. Попробуй возьми.

Мы ждали. Пикап со своей стороны, я со своей. Мотор я заглушил — так тут, похоже, положено. Через минуту иглы зашевелились, ехидна выкопалась, оценила обстановку и продолжила путь — тем же прогулочным шагом, до кустов. Водитель кивнул мне, я ему, и мы разъехались, потратив на зверя размером с каравай пять минут вдвоём и ничуть об этом не жалея.

На ночлеге я прочитал про неё и зауважал ещё больше. Ехидна — из самого древнего племени зверей на земле: млекопитающее, которое несёт яйца. Не оговорка — яйца, как её родня утконос; вдвоём они последние из старинного рода, который жил ещё при ящерах и пережил всех. Зверь-парадокс: мех и яйцо, клюв-трубочка и молоко, — черновик, по которому природа потом писала всех остальных, да так и оставила черновик жить. Семьдесят с лишним миллионов лет тираж не снимают с производства — значит, удался.

И вот такому существу на этом острове уступают дорогу обе машины в час — молча, с аварийкой, без раздражения. Правильно, по-моему, устроен остров, где транспорт стоит и ждёт, пока древность перейдёт на ту сторону. Мы тут, со всеми нашими лошадиными силами, — вчерашние. А она идёт своим шагом семьдесят миллионов лет и, надо думать, переживёт и наши колёса. Куда ей торопиться. Это нам вечно некуда девать спешку.

XC. Порт-Артур

На юго-востоке острова, на зелёном полуострове, стоит самое красивое страшное место, какое я видел. Или самое страшное красивое — я так и не решил, в каком порядке ставить эти слова.

Порт-Артур. Каторжная тюрьма, конец той самой цепи, начало которой я видел в сиднейской гавани. Если в Сидней корабли привозили осуждённых, то сюда, на дальний полуостров, отправляли худших из худших — тех, кто и в колонии умудрился проштрафиться. Дальше этого места цепь не шла. Дальше был только океан.

И место это — вот что не укладывалось в голове — красиво до неприличия. Тихая синяя бухта. Зелёные лужайки, ровные, как сукно. Старые деревья. И среди них — руины из медового песчаника: стены церкви без крыши, корпуса, башенки. Я приложил ладонь — камень был тёплый, нагретый нечастым здешним солнцем. Пахло стриженой травой. Кричали чайки. Туристы гуляли с мороженым. Пасторальная картинка, хоть на стену вешай.

А потом заходишь в бумаги и в стены — и картинка переворачивается. Полуостров соединён с островом узким перешейком, и поперёк того перешейка держали цепь собак — злых, натасканных, посаженных так, чтобы между ними не проскользнул человек. Бежать отсюда было некуда: с трёх сторон холодная вода, с четвёртой — собачья линия. Идеальная ловушка, спрятанная в идеальном пейзаже.

Но сильнее всего меня взяла не собачья цепь. Взяла тюрьма внутри тюрьмы — отдельный корпус, который называли образцовым. Там додумались наказывать не плетью. Тишиной. Заключённых держали поодиночке, в глухих камерах; выводили — в масках, чтобы не видели лиц друг друга; звали не по именам — по номерам; говорить запрещалось вовсе. Даже в церкви каждый стоял в отдельном стойле, как конь: видел священника — и не видел соседа. Человека запирали наедине с самим собой — на месяцы. И люди от этого сходили с ума вернее, чем от плетей. Рядом с образцовой тюрьмой пришлось ставить дом для умалишённых — конвейер работал исправно.

Я шёл по этому тихому корпусу, по холодному коридору мимо глухих дверей, и мне было не по себе так, как не было ни у крокодильей заводи, ни на ночной трассе. Потому что я понял, чем они наказывали. Я это знаю. Тишина, в которой ты заперт наедине с собой, со всем, что натворил и что потерял, — я от неё три года бегал по трём континентам. Мне её никто не назначал приговором — жизнь назначила сама. А тут её выдавали по инструкции, отмеренно, как пайку: год тишины. Два года наедине с собой. И крепкие мужики, которых не ломала плеть, ломались о собственное молчание.

Выходит, я давно знал цену тому, от чего бегу. Самое тяжёлое наказание, какое человек придумал для человека, — то самое, что я вожу с собой добровольно, в кофре, под инструментом. Только я уже научился — этой самой дорогой — понемногу его выдерживать. Не в камере. Под небом. В движении. Может, потому и выдерживаю.

Я вышел из образцового корпуса на солнце, на стриженую траву, к медовым руинам и синей бухте. Красота никуда не делась. Просто теперь я видел её как надо — как верхний слой. Самая красивая тюрьма на свете. Самое страшное красивое место.

XCI. Ожерелье

В Хобарте — старом портовом городе под горой, из песчаника, с мачтами и холодным чистым светом — я зашёл в музей. И вышел из него с самым тяжёлым и самым светлым, что дала мне Тасмания.

Тяжёлое было такое. Война за дом, которую я уже учился видеть под каждым красивым фасадом этой страны — в Сиднее, у реки Суон, — здесь, на острове, прошла страшнее всего. Остров маленький: на нём не разминуться, не отступить вглубь, не уйти за пустыню. Когда сюда пришли поселенцы с овцами и ружьями, первым тасманийцам просто не осталось места — и за считаные десятилетия война, болезни и неволя почти стёрли с острова народ, живший на нём десятки тысяч лет. Уцелевших — горстку — свезли «для их же блага» на маленький островок в проливе, где они умирали от чужих болезней и от тоски по своей земле. А когда умерла одна старая женщина, которую называли последней, мир записал: всё. Народа больше нет. Так и в книгах писали сто лет подряд: исчезли. Кончились.

И это была ложь.

Вот что оказалось самым сильным в том музее. Народ, который весь мир век числил исчезнувшим, — есть. Потомки выжили: в семьях на островах пролива, в детях и внуках тех женщин, что не дали оборваться нити. Они живы сегодня, помнят, кто они, собирают по крупицам язык, растят своих детей своими. Их записали в мёртвые при жизни — удобной ровной строкой, как когда-то целый континент записали пустым, — а они не согласились. Тихо, без реляций. Просто продолжили быть.

А светлое лежало под стеклом. Ожерелье. Нитка крошечных ракушек, зелёно-перламутровых, переливчатых, нанизанных одна к одной. Такие ожерелья женщины этого народа делали испокон веку: собирали ракушки на холодных берегах, чистили, нанизывали — и передавали умение от матери к дочери. Так вот, ожерелье под стеклом было не древнее. Его нанизала мастерица в наши дни — по тому же умению, той же нитью, что шла из рук в руки через все страшные десятилетия и не прервалась.

Я стоял перед этой ниткой ракушек дольше, чем перед иными соборами. Вот и весь ответ, думал я, всем, кто записал их в исчезнувшие: ожерелье, нанизанное в прошлом году. Не памятник. Не витрина с прошлым. Живое умение, живые руки, живая память, идущая сквозь время, как песенные дороги через пустыню. Народ жив, пока живы руки, помнящие ремесло, — это я, старый работяга, понимаю без перевода.

Судить я и тут не берусь — отучился за дорогу лезть в чужую тяжбу. Но одно скажу, за себя: нет на свете лжи подлее, чем записать живых в исчезнувшие. И нет ничего упрямее жизни, которая с этой записью не согласилась.

XCII. Тигр

В том же музее я встретил и тигра. Того, которого больше нет. Или есть — здесь вам ответят по-разному.

Сумчатый тигр. Зверь, какого не было больше нигде на земле: с виду вроде поджарого пса, но не пёс вовсе — сумчатый, как кенгуру; тёмные полосы поперёк спины, негнущийся жёсткий хвост и пасть, распахивавшаяся шире, чем у любого зверя. Когда-то он водился и на материке, но к приходу кораблей остался только здесь, на острове. А потом пришли овцы. Тигра объявили овечьим душегубом — сильно, говорят, преувеличив его вину — и казна стала платить за каждую его голову. За него взялись всерьёз: капканы, ружья, собаки. К началу прошлого века зверь стал редкостью, к тридцатым — исчез из леса совсем.

Последний жил в зоопарке Хобарта — да, этого самого города. Сохранилась плёнка: чёрно-белая, немая, полминуты. Зверь ходит по вольеру — туда, обратно, туда, обратно, — ложится, зевает своей немыслимой пастью. Я стоял в тёмном зале и смотрел эту плёнку, которую крутят по кругу, — последние живые полминуты целого вида. Он умер сентябрьской ночью тридцать шестого года; говорят, его в ту ночь не пустили в тёплое укрытие, и он замёрз. Последний. Один. За решёткой. Через полвека вид официально признали исчезнувшим.

Но вот что удивительно — остров с этим так и не согласился.

Его видят до сих пор. Каждый год кто-нибудь клянётся: фермер — что видел полосатую спину в сумерках у опушки; шофёр — что зверь перебежал ночную дорогу в свете фар; охотник — что нашёл след, какого не бывает у собак. Снаряжают экспедиции, вешают в лесах камеры, сличают мутные снимки. За десятилетия — ни одного доказательства. И ни года без новых встреч.

Смотритель зала, пожилой дядька, поймал мой взгляд.

— Видели его? — спросил я, кивнув на экран.

Он пожал плечами.

— Кто-то видит до сих пор.

И по тому, как он это сказал, я не понял: смеётся он над этими встречами — или сам, в глубине, ждёт.

А я шёл потом по холодному Хобарту под моросью и думал, что понимаю этот остров, как мало кто. Я знаю, что это такое — видеть того, кого больше нет. Первый год я видел Дениса всюду: в толпе, со спины, в чужом парне на мотоцикле. Сердце ухало, я догонял, заглядывал — не он. Никогда не он. Глаза, которые любили, отказываются подписывать бумагу о том, что человека больше нет, — и рисуют его в каждом подходящем силуэте. С тигром, думаю, то же. Остров любил своего зверя — спохватившись, как водится, слишком поздно, — и теперь глаза острова рисуют полосатую спину в каждых сумерках. Это не враньё и не глупость. Это горе, которое не хочет ставить точку.

Жив он там где-нибудь, в самой глухой чащобе, или нет — не знаю, и никто не знает. Но тем вечером я записал в блокнот вот что: люди будут видеть его ещё сто лет. Потому что труднее всего на свете — согласиться, что кого-то больше нет. Уж я-то знаю.

XCIII. Дьявол

В первую же тасманийскую ночь, в домике у леса, меня поднял с подушки крик. Такого я не слышал никогда: хриплый, злобный, задыхающийся визг, будто за стеной кого-то душат, и он на последнем воздухе ругается. Потом второй голос — такой же. Потом возня, рычание, снова визг. Я сел на кровати и честно послушал минуту, прежде чем вспомнил, что фонарик, вообще-то, в куртке.

Утром хозяйка, выслушав меня, даже не улыбнулась — привыкла:

— Дьяволы. Ужинали у вас под окном.

Тасманийский дьявол. Так его окрестили первые поселенцы — именно за эти ночные концерты: услышишь такое в чёрном лесу, и никакого другого имени в голову не придёт. Днём я поехал посмотреть на певца — тут есть питомники, где их держат и разводят, — и увидел зверя размером с крепкую коротконогую собаку: чёрного, плотного, с белой отметиной на груди, с розовыми ушами и челюстями, которые, сказали мне, по силе на его вес чуть ли не первые среди зверей. Кормили их при мне — дьяволы рвали мясо с костями, с хрустом, с тем самым визгом, и в этом было что-то одновременно жуткое и уморительное: столько ярости в такой небольшой тумбочке на лапах.

А потом смотритель рассказал то, ради чего эти питомники на самом деле существуют. Лет тридцать назад дьяволов начала косить болезнь — страшная, заразная, из тех, что наука долго не могла даже поверить, что такое бывает: опухоль, передающаяся от зверя к зверю при укусах. А кусаются они всё время — такова порода. И болезнь пошла по острову, как огонь по сухой траве, выкашивая их десятками тысяч. Дьявол — тот самый зверь, чей визг пугал поселенцев двести лет, — оказался на краю.

И вот тут остров повёл себя так, что я его зауважал окончательно. Тасмания встала за своего дьявола всерьёз: здоровых зверей собрали в питомники, в страховые, как тут говорят, популяции — чтобы был неприкосновенный запас, если дикие не выстоят; выпускают на острова, куда болезни хода нет; лечат, считают, метят, бьются за каждый выводок.

— Тигра мы проспали, — сказал смотритель, глядя, как чёрная тумбочка деловито хрустит костью. — Дьявола не отдадим.

Вот оно, подумал я. Остров, который восемьдесят лет назад не успел к своему тигру — спохватился, когда осталась одна плёнка на полминуты, — на дьявола успевает. Из того горя сделали не только тоску и мутные снимки на опушках. Из него сделали дело: питомники, страховые популяции, «не отдадим». Горе, превращённое в работу, — я это уже видел на Океанской дороге, которую строили вернувшиеся. Видно, это и есть самый честный способ носить потерю: чтобы следующего — не потерять.

Ночью дьяволы опять орали под окном. Я лежал и слушал уже спокойно, даже с удовольствием. Пусть орут. Крик под окном — это живой зверь. Страшнее, когда под окном тихо.

XCIV. Край света

На юго-запад острова дорог почти нет — там лежит одна из последних настоящих глушей на земле: холодные дождевые леса, горы, реки цвета крепкого чая. Я сунулся туда, насколько пустил асфальт, и походил по краю этого мира пешком.

Лес там не такой, как Дейнтри, — не жаркий и не душный, а холодный, тёмный, мшистый. Мох на всём: на стволах, на камнях, на упавших деревьях — толстый, глубокий, изумрудный, глушащий шаги. Пахло холодной прелью, хвоей, водой. И там растёт дерево, о котором мне рассказали с гордостью, — здешняя сосна, что живёт по две, по три тысячи лет. Медленно, кольцо за кольцом, век за веком, в холоде и тишине. Дерево, которое было уже старым, когда на Яве строили Боробудур. Я потрогал одну такую — кора холодная, влажная — и постоял рядом молча, как стоят рядом со старшими. Гондвана, сказали мне. Осколок древнего южного леса, что рос ещё до того, как материки разошлись. Опять она, эта австралийская бездна времени, — даже здесь, на холодном островном краю.

А потом я доехал до конца. До самого настоящего: на юге острова есть точка, дальше которой дорога не идёт. Кончается асфальт, потом гравий, потом стоит знак — дальше пути нет. Самая южная дорога страны. Я заглушил Тулпара, слез и пошёл к воде пешком.

Берег был серый, каменистый, пустой. Океан — тёмный, тяжёлый, в белых загривках. И ветер. Такого я не встречал ещё нигде: ровный, плотный, ледяной, он шёл с запада сплошной стеной — те самые ревущие сороковые, про которые я мальчишкой читал в книжках о парусниках. Здесь им нечего огибать: на этой широте вокруг всей земли почти нет суши, и ветер разгоняется по кругу планеты, как по гоночному треку. Я попробовал сказать что-то вслух — просто так, проверить себя, — и слова вылетели изо рта и тут же порвались на куски. Ветер не дал договорить даже мне самому.

Я стоял на этом продутом краю, держа шлем под мышкой, со слезящимися от ветра глазами, и смотрел на юг. Там, за тёмной водой, не было больше ничего — только океан и, через полмира воды, лёд. Антарктида. Я стоял на последнем камне последнего острова этого континента.

Вот и вся Австралия, думал я. От тёплого Тиморского моря до этого ледяного ветра. От красной пыли до серого камня. Я пересёк её — не покорил, покорить её нельзя, — пересёк, как пересекают с уважением чужую большую жизнь. Оставалось попрощаться. Вернуться на материк, сказать этой земле спасибо — и выйти к последней воде. За Тасмановым морем лежал край, к которому я ехал через всю эту книгу. Осталась одна переправа.

Ветер толкал в грудь, как живой. Я постоял ещё, повернулся и пошёл к коню — на север, к парому, к прощанию.

XCV. Сто обелисков

Обратный пролив был милостивее — качало вполсилы, и к утру Тулпар уже катил по материку на север, к Сиднею, к последнему австралийскому порту. Я не спешил. Это были мои последние дни на континенте, и я ехал не трассой, а старой дорогой через маленькие городки — из тех, где одна главная улица, один паб, одна заправка и одна церковь.

И в каждом — обелиск.

Я заметил это не сразу, а заметив — уже не мог не видеть. В каждом городке, даже самом крошечном, на главной улице стоит памятник. Скромный: каменный столб, или солдат со склонённой головой, или просто плита. И на нём — имена. Городок — три улицы и сотня дворов, а имён на плите — двадцать, тридцать. Первая мировая, вторая, дальше. Я останавливался и читал. Фамилии повторялись — по две, по три: братья. Отец и сыновья. Из одного двора трое — и никто не вернулся.

Галлиполи, сказали мне. Слово, которое тут знает каждый. Далёкий турецкий берег, на который в пятнадцатом году высадились парни вот из этих самых городков с одной улицей — и с которого многие не вернулись. С того берега началась взрослая память этой страны: день той высадки до сих пор — главный день поминовения. На рассвете, в час высадки, люди по всей стране выходят к этим самым обелискам и стоят молча. Играет одинокая труба. «Чтобы не забыть» — так переводится то, что выбито на этих камнях чаще всего.

Я стоял у одного такого обелиска — вечер, пустая улица, за спиной тикал остывающий Тулпар, из паба напротив тянуло пивом и жареным — и водил пальцем по выбитым буквам. Камень был ещё тёплый от дневного солнца. И я думал про Океанскую дорогу, которую вернувшиеся с той войны строили в память о невернувшихся. Про то, как эта страна обращается со своим горем. Она его не прячет. Она поставила его посреди главной улицы, на самом видном месте, — и раз в год на рассвете выходит к нему всем народом. Стоять. Молчать. Читать имена вслух.

Целая страна умеет то, чему я учился три года в одиночку, объезжая полмира. Не запирать. Поставить на видное место. Приходить и стоять. Тораджа с её домами-лодками, эти городки с их обелисками — все давно знают то, до чего я доехал только к пятидесяти четырём: память, которую не прячут, перестаёт быть ямой и становится опорой.

Уже садясь на коня, я разобрал на плите слово, которым зовут тот корпус, что высаживался на далёком берегу, — АНЗАК. И усмехнулся про себя: «А» в нём — Австралия, а «НЗ» — Новая Зеландия. Даже горе у этих двух стран одно на двоих, как у братьев. Через несколько дней мне предстояло плыть ко второму брату.

XCVI. Слово «прости»

По дороге к Сиднею я свернул в столицу. Канберра — город странный: его не намыло временем, как все города на свете, а начертили на бумаге и построили по чертежу. Круги, лучи, газоны, озеро посередине, тихие министерства в зелени. Город-кабинет. После всего живого и пыльного, что я видел, — непривычно чисто и непривычно тихо.

Но я приехал не за архитектурой. В музее — большом, честном — я досмотрел историю, которую собирал по кускам всю Австралию: в Сиднее, у реки Суон, в Хобарте. Историю о том, как страна, начавшаяся с удобной лжи про пустую землю, полтора века с этой ложью жила — а потом начала, шаг за шагом, от неё отказываться.

Сначала — я перечитал табличку дважды, не поверив, — первых хозяев этой земли просто не считали. В прямом смысле: при переписи населения их не вносили в общий счёт, словно их нет. И только в шестьдесят седьмом году страна проголосовала — подавляющим большинством — за то, чтобы считать. Чтобы люди, жившие тут десятки тысяч лет, значились людьми в бумагах государства, построенного на их земле. Шестьдесят седьмой. Я уже в школу ходил.

Потом — суд. Один человек с маленького острова в Торресовом проливе, садовник по работе и упрямец по породе, десять лет судился с государством за простую вещь: что земля его рода — его рода. Что она никогда не была ничьей. И высший суд страны с ним согласился — признал, что «пустая земля» была ложью с самого начала. Сам он до решения не дожил пяти месяцев. Но имя его теперь знает вся страна.

А потом — слово. В затемнённом зале крутят запись: парламент, притихшие ряды, человек читает с листа. Две тысячи восьмой год. Премьер-министр говорит о детях — о тех, кого десятилетиями забирали из родных семей, чтобы растить «правильно», в чужих домах, без матерей; их здесь зовут украденными поколениями. И он говорит — от лица парламента, правительства, страны — одно слово. Прости. Несколько раз, за разное. Люди на площадях, где трансляцию вывели на большие экраны, плакали и обнимали друг друга. Страна ждала этого слова десятилетия.

Я простоял перед тем экраном дольше, чем перед всеми витринами. Вот, думал я, страна размером с континент. Она умеет пересекать пустыни, строить города в песке, брать золото с километровой глубины. А одно слово из шести букв собиралась сказать двести лет. Потому что самое длинное расстояние на свете — не Налларбор. Самое длинное расстояние — от беды до слова «прости». Его не проедешь на коне. Его идут пешком. Иногда — всей страной, поколениями.

И я, чего уж там, думал про своё слово. Про то, что шепчу в темноту третий год и везу через три континента, чтобы сказать не в потолок, а как следует — стоя у последней воды. Прости, сынок. Шесть букв, а дороги к ним — полмира. Ничего. Страна вон двести лет шла — и дошла. И я дойду. Мне уже недалеко.

XCVII. Одно имя

В Канберре я задержался до вечера — из-за одного здешнего обычая, о котором мне рассказали днём. Я не поверил и пошёл проверять.

На закате, перед закрытием, в военном мемориале — главном в стране — каждый день происходит одно и то же. Не по праздникам. Каждый. Во дворе, у стены памяти — длинных бронзовых панелей, где выбиты имена всех, кто не вернулся со всех войн этой страны, сто с лишним тысяч имён, и в щели у многих вложены бумажные красные маки, — собираются люди. Выходит служитель. И читает историю. Одну. Одного имени с этой стены.

В тот вечер это был парень из Квинсленда. Стригаль овец — до войны. Двадцать три года. Служитель читал негромко и недолго: откуда родом, кем работал, где воевал, где и как погиб, что писал матери. Обычная короткая жизнь, каких на стене — сто тысяч. Потом вышел горнист и сыграл отбой — тот самый, одинокий, от которого у всех народов земли одинаково перехватывает горло. Все стояли молча. Потом разошлись.

И так — каждый вечер. Вчера — санитарка. Завтра — лётчик. Одно имя за вечер, год за годом, десятилетиями. Мне сказали: при таком порядке каждое имя со стены дождётся своего вечера — не скоро, но дождётся непременно. У памяти здесь есть расписание, и оно длиннее человеческой жизни.

Я стоял со всеми, слушал горн и думал про числа. Сто тысяч погибших — это не горе, это цифра: голова её не берёт, сердце — тем более. А стригаль двадцати трёх лет, писавший матери про цены на шерсть, — это горе. Ровно одно. По размеру человеческого сердца. Эта страна поняла, что числа съедают людей, — и придумала возвращать их по одному. Каждый вечер — одного. Из цифры — обратно в человека.

Перед уходом я сделал то, что тут делают: взял бумажный мак и вложил его в щель у имени того стригаля. Своих имён у меня на этой стене нет. Своё имя я ношу с собой — и читаю его сам, каждый вечер, по одному, уже три года. Так что обычай мне понятен без перевода.

Горнист ушёл. Двор пустел. Я постоял ещё у бронзовых панелей — тёплых от вечернего солнца — и поехал искать ночлег. Назавтра меня ждала дорога к Сиднею, к последним австралийским дням.

XCVIII. Барби

Под самым Сиднеем Австралия напоследок позвала меня в гости.

Вышло по-здешнему просто. Я стоял на съезде у дороги, смазывал цепь — рядовое вечернее дело, — когда рядом притормозил пикап и стекло поехало вниз.

— You right, mate?

Я уже знал: это не праздное любопытство, это здешний закон дороги — мимо человека на обочине тут не проезжают. Я сказал: в порядке, штатно, цепь. Мужик лет шестидесяти, выгоревший, в рабочей футболке, оглядел коня, номера, кофры, спросил, откуда и куда. Услышав, что откуда — из Казахстана, а куда — послезавтра в порт и за море, он поскрёб подбородок и выдал то, чего я никак не ждал:

— Раз последний вечер — поехали к нам. У нас барби. Жена не простит, если отпущу.

Барби — это у них барбекю. Так я оказался в обычном пригородном дворе: лужайка, навес, дымящий гриль, ящик со льдом и пивом, пластиковые стулья и полдвора народу. Сосед-грек с женой. Дочь хозяина с мужем — тот родом из Вьетнама; их дети носились по газону. Хозяин шлёпал на решётку сосиски — «снэгс», как их тут зовут, — и командовал парадом, отмахиваясь от мух тем самым австралийским салютом.

Меня приняли так, будто я двадцатый год живу через забор. Расспрашивали про Казахстан — где это, что за степь, правда ли, что морозы. Про дорогу: сколько дней через Центр, страшно ли одному, видел ли крокодилов. Дети облепили Тулпара — трогали перо, Гаруду, гайку, — и я рассказывал им, откуда что, как рассказывал когда-то мальчишкам на Сумбаве: перо — от птицы, которая не живёт в клетке; деревянный человек-орёл — с острова, где тени делают живыми; гайка — от парня, который умеет чинить всё.

Сосиска в белом хлебе с жареным луком оказалась из тех простых вещей, которые бывают вкусными только у чужого гриля. Я сидел со своей тарелкой, слушал двор — греческий акцент, вьетнамский, австралийский, детский визг, шипение решётки — и понимал, что слышу тот самый хор, который встретил меня в Дарвине в первый день. Вся эта страна — такой двор. Съехались с половины земного шара, у каждого за спиной своё «оттуда» — а вечером стоят у одного гриля и передают друг другу кетчуп.

И ещё одно я заметил за собой — уже прощаясь, увозя свёрток «на дорожку», который всучила хозяйка. В Индонезии я грелся у чужой жизни с краю: на ночном рынке, сбоку, свидетелем. А тут я сидел за столом. Меня позвали — и я пошёл, и сидел среди людей, и смеялся, и рассказывал. Не с краю. Внутри. Три года я умел быть только мимо. Дорога, кажется, потихоньку учит меня обратно — быть у людей. Не худший итог для страны, где до ближайшего человека бывает четыреста километров.

— Удачи там, за морем, — сказал хозяин на прощание и хлопнул ладонью по кофру. — И это… no worries, приятель.

No worries. Я ехал в темноте к Сиднею и думал, что увожу эти два слова с собой — как увёз индонезийское «хати-хати». Береги себя — и не тревожься понапрасну. Хорошая пара. На последнюю воду — самое то.

XCIX. Последнее письмо

Последнюю австралийскую ночь я провёл в дешёвой портовой гостинице — из окна был виден кусок гавани, краны, огни. Завтра Тулпару в ящик, мне — на самолёт через последнее море. Спать не хотелось.

Я достал блокнот. Он растолстел за два континента: расписания паромов, чужие слова, счёт дней, который я почти забросил, рисунок Гаруды, сделанный для меня мальчишкой в Йокьякарте. И письма. Те, что я начал писать после дома Картини, — сперва по нескольку строк, стыдясь собственных букв.

В эту ночь я написал Денису самое длинное письмо за три года.

Пересказывать его я не стану. Скажу только, о чём оно было. Я написал ему про тигра — про зверя, которого больше нет и которого целый остров видит до сих пор: в сумерках, на опушках, со спины. Написал, что я тоже видел, весь первый год, и что перестал этого стыдиться только теперь. Про обелиски на главных улицах — про то, что память, которую не прячут, становится опорой. Про страну, которая двести лет шла к слову «прости», — и про то, что своё «прости» я довезу. Уже скоро. Через одну воду.

Дописал, стянул блокнот резинкой. За окном по чёрной гавани полз огонёк буксира. Где-то там, за тёмным горизонтом, лежала последняя страна этой дороги.

— Спокойной ночи, сынок, — сказал я. Впервые за три года — не в потолок, а как говорят на ночь своим. Спокойно. И уснул.

C. Красная пыль

Утром порт принял нас буднично, по-рабочему: накладные, печати, ряды контейнеров и знакомый запах — дизель, соль, ржавое железо. Запах всех портов на свете, от Джакарты до Сиднея. Я, кажется, скоро начну считать его запахом дома.

Сначала Тулпара опять мыли. Новая Зеландия, объяснили мне, к чужой земле ещё строже Австралии: остров, который бережёт себя, — ни семечка, ни комка глины, ни жука в протекторе. Знакомая история. Я снова стоял со шлангом и смывал с коня страну — теперь красную. Рыжая вода бежала по бетону в решётку, унося пыль Центра, соль Налларбора, глину Кимберли. Как год назад в Дарвине с него стекала Индонезия — так теперь стекала Австралия. Конь снова становился чистым, серебристым, ничьим. Готовым к новой странице.

А я — нет. Вечером я вытряхивал вещи и наткнулся: в швах ботинок, в складках чехла, в молнии куртки сидела красная пыль. Та самая. Я тёр её, выбивал, продувал — без толку. Въелась так, что не отдать. И я бросил это дело и усмехнулся: правильно. Коня отмыть можно. Всадника — нет. Австралия останется со мной — красной пылью в швах, скрипом на зубах, который я буду помнить, наверное, и через десять лет.

Контейнер закрылся с тем же гулким лязгом, что и в Джакарте. Я постоял, положив ладонь на рифлёное железо. «До встречи на краю, конь. Последняя вода».

А потом я поехал не в гостиницу — к океану. К восточному обрыву над большой водой. И стоял там долго. Ветер был мягче тасманийского, вода — синее. Где-то за ней, за тысячей с лишним морских миль, лежали два зелёных острова — те самые две запятые с нашей кухонной карты, дальше которых только океан и лёд. Край земли, к которому я ехал через две книги и три года. Место, где я обещал себе сложить то, что везу.

Я оглянулся на материк за спиной. Спасибо, красная земля. Ты не дала мне того, за чем я ехал, — да я и не за этим к тебе шёл. Ты дала другое: размер. Рядом с твоими расстояниями, твоими десятками тысяч лет, твоим небом моя ноша нашла наконец свой настоящий вес — тяжёлый, но подъёмный. Человеческий. Ты научила меня стоять перед тем, чего не одолеть. Возить воду, потому что меня ждут. Не верить слову «пусто». Этого хватит. С этим можно идти на край.

Завтра — самолёт, послезавтра — чужой зелёный берег. Австралия оставалась за спиной — огромная, красная, невзятая. Её и нельзя взять. Её можно только пересечь — с уважением, если она позволит. Мне, кажется, позволила.

Я стоял над океаном, пока не начало темнеть. Потом поднял воротник — в швах скрипнула красная пыль — и пошёл. К последней переправе.

Конец второй части.

---

Все книги Дмитрия Петрухина