Глава 2. Австралия: где расстояние сильнее человека — часть 3 (LI–LXXV)
Австралия: где расстояние сильнее человека. Часть 3 из 4 (подглавы LI–LXXV).
Содержание главы
- LI. Броня Неда Келли
- LII. Большие кошки
- LIII. Последний из могикан
- LIV. Дождь на весь день
- LV. Гарольд Холт
- LVI. Ночная линия
- LVII. Налларбор
- LVIII. Чужое небо
- LIX. Скрип
- LX. Страна, которой нет
- LXI. Война с эму
- LXII. Яблоко на границе
- LXIII. Перт и Фримантл
- LXIV. Резина
- LXV. Митя
- LXVI. Калгурли
- LXVII. Ту-ап
- LXVIII. Каменная волна
- LXIX. Кимберли
- LXX. Банглс-Банглс
- LXXI. Большой Барьерный риф
- LXXII. Ночь на рифе
- LXXIII. Дейнтри
- LXXIV. Берег
- LXXV. Город у волны
LI. Броня Неда Келли
Броню Неда Келли я увидел в музее — и долго не мог от неё отойти.
За стеклом стоял железный доспех. Не рыцарский, не красивый — грубый, тяжёлый, самодельный. Нагрудник, наплечники и шлем-ведро с узкой прорезью для глаз, склёпанные, говорят, из лемехов плугов, из того, чем пашут землю. Серое, корявое, бугристое железо, в котором не было ни капли романтики, — была работа человека, который точно знал, что на него идёт сила, и решил встретить её хоть в чём-то.
Нед Келли. Я слышал это имя и раньше — оно в Австралии везде, как у нас имена иных разбойников и бунтарей. Бушрейнджер. Разбойник с большой дороги девятнадцатого века. Сын бедных ирландских переселенцев, выросший в нужде, в вечной тяжбе с колониальной полицией, которая, по его правде, гнобила таких, как он, без жалости. Он сбился с пути, грабил, убивал, его ловили — а он со своей бандой сковал себе вот эту броню из плугов и принял последний бой в ней, тяжёлой, неуклюжей, против ружей. Его взяли. И повесили — совсем молодым, лет двадцати пяти.
Кто он был — преступник или герой? В Австралии спорят об этом до сих пор. Для одних — убийца, и точка. Для других — бунтарь, вставший против несправедливости, символ маленького человека, которого закон давил, не давая правды. И в этом споре, я думаю, и кроется вся соль: закон и справедливость — это ведь не всегда одно и то же. Иногда они расходятся так далеко, что человек, не найдя правды по закону, идёт искать её против закона. И тогда для властей он преступник, а для таких же, как он, бедных и обиженных, — свой, герой, последний заступник.
Я стоял перед этим грубым железом и думал о близком мне. О том, что всякий человек, которого обошли по «закону», но не по правде, рано или поздно куёт себе какую-то броню. Кто из плугов, как Нед. Кто — из молчания. Кто — из упрямства. Я и сам, если подумать, всю жизнь в какой-то броне. Двадцать лет в забое — это панцирь, что нарастает на человеке, привыкшем, что жизнь тяжела и пощады не будет. А теперь моя броня — вот она, на колёсах, у входа в музей. Железный конь. Куртка, шлем, кофры. Моё железо, в котором я еду через полмира, спрятавшись от мира и от собственного горя за гул мотора и тяжесть дороги. У Неда был шлем-ведро. У меня — Тулпар. И то и другое — способ человека встретить силу, которая больше его, хоть в чём-то железном.
Только Нед свою броню надел, чтобы драться. А я свою — чтобы убежать. И всю эту поездку я как раз и учусь потихоньку её снимать. Не лезть в броне на пласт. Не штурмовать. Стоять перед своим горем с непокрытой головой, как стоял у Улуру, — без железа. Может, к концу дороги я и сниму свой панцирь совсем. Доеду до края, отдам морю вину — и слезу наконец с коня налегке, без брони, простой живой человек. Нед свою так и не снял. Умер в железе. А я хочу — без.
Я коснулся пальцами стекла, за которым стояло его корявое железо. И пошёл к выходу, к своему. Впереди лежал ещё огромный континент — ночные трассы с их огнями и байками, золотой запад, риф, дождливая Тасмания. Я выкатил Тулпара на серый мельбурнский свет, надел свою броню — шлем, перчатки, куртку, — завёл коня со второй попытки и поехал дальше. Пока ещё в железе. Но уже зная, что еду его снимать.
LII. Большие кошки
В краю Келли я заночевал в городке, где паб был один, а история в нём — на всех. Про кошек.
Началось с того, что фермер за соседним столом, узнав, что я мотоциклист и еду по здешним просёлкам, спросил на полном серьёзе: ночью не езжу ли. Я сказал: не езжу, кенгуру отучили. Он кивнул — и понизил голос:
— Кенгуру ладно. Тут другое ходит.
И пошло. Пантеры. Большие чёрные кошки, которые, по здешним рассказам, живут в буше — тут, в Виктории, и восточнее. Их видят десятилетиями: то фермер на рассвете — чёрный силуэт через выгон, слишком большой для собаки, и движется не по-собачьи, стелется; то водитель ночью — глаза в свете фар, зелёные, и слишком высоко над землёй. У кого-то пропадают овцы — не так, как берёт собака, а чисто, по-кошачьи. Следы находят. Фотографируют. Мой сосед, не сходя с места, показал мне на телефоне снимок: серая мгла, куст и чёрное пятно, в котором при желании можно было увидеть пантеру, а при другом желании — мешок или тень от мешка.
Откуда бы тут взяться пантерам — на этот счёт у каждого своя теория, и все хороши. Что во время войны заезжие лётчики держали пум талисманами и повыпускали, когда уходили. Что сбежал зверинец у бродячего цирка. Что это одичавшие коты, разъевшиеся за сто лет до нечеловеческих размеров. Власти, сказали мне, даже проводили разбирательства — смотрели снимки, черепа, следы. Итог всякий раз один: доказательств нет. И всякий раз находится новый очевидец, которому доказательства без надобности — он же видел.
Я слушал, кивал и улыбался в пиво. Я уже знал эту породу историй — от буньипа у тёмного биллабонга. Буш велик, ночь длинна, овца пропала — должен же кто-то в этом быть виноват, и лучше пусть это будет зверь с именем, чем просто темнота без имени. Чёрная кошка, которую никто не может поймать за полвека, — это ведь не про кошку. Это про то, что у любой обжитой земли должен оставаться хоть один тёмный угол, где водится непойманное. Иначе скучно жить.
— Так что ночью — не езди, — заключил фермер и поднял стакан.
Я поднял свой. До мотеля было двести метров тёмной улицы. Я прошёл их бодрым шагом, посмеиваясь над собой, — и рука, конечно, сама нашла в кармане фонарик. Как тогда, у биллабонга. Есть вещи, которые сильнее здравого смысла, и слава богу: на них-то и держатся лучшие придорожные истории.
LIII. Последний из могикан
Утром, перед выездом из келлиевского городка, я зашёл в лавку старьёвщика — из тех, где на полках керосиновые лампы, конская упряжь, жестяные вывески и чей-то бывший фарфор. Зашёл без цели. Вышел с книгой.
Она стояла на обменной полке — «возьми-оставь» — между вестернами в мягких обложках и руководством по овцеводству. Потрёпанный томик с потемневшим обрезом. «The Last of the Mohicans». Купер. Последний из могикан.
Я взял его в руки, и мне стало лет одиннадцать. Шахтёрский посёлок, зима, лампа. Я читал Купера под одеялом с фонариком — про леса, прерии, следопытов, про дальние земли, где всё не так, как у нас. Тот мальчишка с фонариком, если разобраться, и посадил меня — через сорок лет — на этот мотоцикл: заразу дальних земель я подхватил не от кого-нибудь, а от Купера с Жюль Верном, в посёлке, из которого никто никуда не ездил.
Хозяйка лавки махнула рукой: обменная полка, берите так. Я всё равно оставил пару монет — за такое надо платить, хотя бы в знак. По-английски я читаю со скрипом, по слову, — ну и что. Буду разбирать по странице на ночлеге, как разбирал всю жизнь всё остальное: медленно и до конца.
Уже в седле я подумал про название. Последний из могикан. Эта земля как раз отучала меня верить слову «последний»: женщину на острове назовут последней — а народ жив, и нитка ракушек тому расписка; тигра объявят последним — а его до сих пор видят в сумерках. «Последний» — слово торопливое, его пишут те, кто рано закрыл книгу. Но томик я взял. Пусть едет в кофре, рядом с блокнотом: мальчишке с фонариком — от меня нынешнего, с доставкой через сорок лет и три океана.
LIV. Дождь на весь день
В краю Келли меня накрыл дождь — не гроза, не ливень стеной, а серый, ровный, обложной, из тех, что зарядив с утра, честно предупреждают: это на весь день.
И я сделал то, чего не делал за всю поездку ни разу. Остался. Не из-за поломки, не из-за визы, не из-за парома — просто остался, потому что дождь, потому что мотель тёплый, а спешить, если честно, некуда. Продлил комнату, перегнал Тулпара под навес — и у меня образовался день, огромный и пустой, как Налларбор.
Я выстирал всё, что стиралось, и развесил по комнате — она стала похожа на цыганский табор. Сходил под зонтом хозяйки в лавку, купил чаю и печенья. А потом сел у окна, за которым лило, достал из кофра трофей келлиевской лавки — потрёпанного Купера — и телефон со словарём. И начал читать. По слову. Как когда-то разбирал первую схему проходческого комбайна: медленно, возвращаясь, шевеля губами.
За час я одолел полторы страницы. Соколиный Глаз за это время не сделал ни единого выстрела — они с Чингачгуком всё шли по лесу, и лес этот, продираемый мною сквозь словарь, был вдвое гуще авторского. Но что это были за полторы страницы. Каждое добытое слово блестело, как порода на свежем сколе. В одиннадцать лет я глотал эту книгу залпом, не жуя. В пятьдесят четыре — впервые распробовал.
Днём позвонил Наташе — не по расписанию, не «жив-здоров, координаты такие-то», а просто так. Мы проговорили час: про дождь тут и снег там, про Митину машину, про соседку, про то, что герань на кухне опять зацвела. Ни о чём. То есть — о главном: час «ни о чём» могут позволить себе только люди, у которых всё цело.
К вечеру дождь и не думал кончаться, и я обнаружил, что мне хорошо. Вот что было новостью. Раньше день без дороги был для меня днём, когда догоняет тишина, — я и ехал-то, если по совести, чтобы она не догнала. А тут тишина сидела напротив, за столиком у окна, пила мой чай с моим печеньем — и ничего. Сидели вдвоём, слушали дождь по жести. Оказалось, с ней можно и так.
В блокноте вечером появилась строка, которой я не написал бы ещё год назад: «Никуда не ехал. Хороший день». Перечитал. Не поверил. Оставил.
LV. Гарольд Холт
Из края Неда Келли я поехал к холодному южному берегу — и там мне рассказали историю про человека, которого забрало море.
Гарольд Холт был премьер-министром Австралии. Не разбойником, не воином — главой целой страны. И вот однажды, в декабре, он пошёл купаться на пустынном пляже здесь, на юге, в холодный бурный прибой, — и не вышел. Его искали всей страной: водолазами, кораблями, самолётами. И не нашли. Ни тогда, ни потом. Никогда. Море забрало премьер-министра и не отдало даже тела.
И вот тут, мне рассказали, началось самое австралийское. Потому что когда нет тела — нет и конца. И на месте этого отсутствия сразу выросли слухи, один другого причудливее. Что его подобрала подводная лодка — то ли китайская, то ли ещё чья, что он был шпион и сбежал. Что инсценировал гибель. Что его убрали. Чего только не насочиняли — потому что простой ответ, «его забрало море», людей не устраивал. Слишком обыкновенно. Слишком страшно в своей обыкновенности.
Я стоял на этом холодном берегу, смотрел на прибой — тяжёлый, зелёный, с белой пеной, бьющий в камни, — и думал, что слухи слухами, а правда, скорее всего, самая простая. Иногда морю не нужны заговоры. Иногда оно просто забирает. Без причины, без умысла, без шпионских лодок. Большая холодная вода, тяжёлая волна, отбойное течение — и нет человека, кем бы он ни был, премьером или последним бродягой. Море не разбирает чинов. Оно просто берёт. Как берёт гора. Как берёт земля. Дало берег, дало волну, дало купальщику зайти — и забрало.
А ещё я подумал о том, как это страшно — потерять человека и не получить даже тела. Не иметь могилы. Места, куда прийти. Камня, у которого постоять. Я ведь, при всём своём горе, хоть это имею — есть холмик, есть камень, есть куда прийти к Денису, постоять, поговорить, положить руку. А каково тем, у кого забрала вода и не отдала ничего? Кому некуда прийти, потому что любимый человек — нигде, растворён в холодном море, без конца, без точки, без места? Это, наверное, самая незаживающая из ран — потеря без могилы. Горе, которому некуда приткнуться, потому что нет места, где его сложить.
Может, потому я и еду к своему краю земли — чтобы сложить вину в определённом месте, у определённой воды. Чтобы у моего груза было где остаться. Тем, у кого вода забрала без следа, и этого не дано — им носить своё нигде и всегда. Я постоял ещё на холодном ветру, глядя на зелёную тяжёлую волну, что когда-то забрала здесь человека и не отдала. И поехал прочь — на запад, в большое пустое, к великой переправе. Туда, где меня ждала самая длинная и самая голая дорога континента.
LVI. Ночная линия
У Австралии есть дневное лицо — чистые города, законы, no worries, кофе в переулках. А есть ночное. И живёт оно на пустых трассах глубинки, после захода солнца, и сделано из странных огней и небылиц.
Чем дальше на запад, тем чаще я — изменяя собственному правилу насчёт сумерек, лишь бы не жариться днём, — уходил в ночные перегоны, и тем чаще на заправках-крепостях мне рассказывали про огни. Главные здешние — Мин-Мин. Загадочные огни, которые, говорят, видят на ночных дорогах в глубине континента: светящийся шар, размером, рассказывают, с футбольный мяч, появляется в темноте, висит, движется, идёт за машиной, за человеком — а догнать его нельзя, и объяснить никто толком не может. Атмосферное явление, мираж, оптика, байка — версий много, ответа нет. А для того, кто едет ночью один по пустой трассе, ответа и не надо. Хватает самого состояния.
Я его испытал. Ехал как-то ночью, поздно, по пустому, и увидел в зеркале огонёк позади. Фара, подумал, машина догоняет. Привычно подвинулся. Прошло десять минут — огонёк всё там же. Ровно за мной, на том же расстоянии, не приближаясь, не отставая. Слишком ровно. Я обернулся на секунду — а дороги позади нет, темно, пусто, ни встречных фар, ничего, только этот огонёк, висящий в черноте. Потом я снова глянул в зеркало — а его уже нет. Исчез. Я посмеялся над собой вслух, под шлемом. Но смех вышел сухой. Птица, отражение, усталые глаза — мало ли. А спина всё равно похолодела, и я прибавил газу.
А бывает у этой ночной линии и другое лицо — весёлое. На одной заправке здоровенный флегматичный дальнобойщик, узнав, что я чужак, проезжий, принялся меня пугать — со всей австралийской невозмутимостью. Сначала про йоуи — здешнего лесного человека, вроде снежного, что бродит в буше. Я слушал с уважением. А потом он, не моргнув глазом, перешёл к дроп-беару. Это, говорит, такая коала. Только злая. Сидит на дереве и падает сверху на тех, кто внизу зазевался, особенно на приезжих. Тяжёлая, когтистая. Сколько туристов, говорит, так покалечило. Носи, говорит, что-нибудь на голове и не стой под деревьями.
Я слушал его серьёзно, кивал. После змей, способных убить за час, после крокодилов в каждой луже, после пауков размером с ладонь — после всего этого падающая с дерева злая коала уже не казалась такой уж небылицей. Может, думаю, и правда падает, кто их тут разберёт, в этой стране, где половина живности норовит тебя угробить. Дальнобойщик смотрел на моё серьёзное лицо и наслаждался. А когда я под конец всё-таки усомнился вслух — мол, что-то я про злых коал не слыхал, — он расхохотался, довольный, и хлопнул меня по плечу: раскусил, мол, чужак, не совсем дурак.
И я понял про эти байки то же, что понял когда-то про буньипа у тёмного биллабонга. Люди в глубинке рассказывают их не чтобы доказать. Они рассказывают, чтобы приручить страх расстояния. Чтобы заполнить чем-то живым эту огромную, давящую пустоту и тишину, в которой человек так мал. Чтобы проверить чужака — свой ли, поймёт ли шутку, выдержит ли. Огни в ночи, лесной человек, злая коала, шар Мин-Мин — это всё способ сделать необъятную пустую страну хоть чуточку обжитой, населённой, человеческой. Дать огромному и пустому имена и лица, даже смешные, — чтобы не сойти с ума от его размера. На Яве это была царица моря. Здесь — Мин-Мин и дроп-беар. А суть, как всегда, одна.
Я допил с дальнобойщиком кофе, посмеялись ещё, и я ушёл в ночь — к самой большой пустоте, какая ждала меня впереди. К Налларбору.
LVII. Налларбор
Налларбор. Само название звучит как приговор. Оказалось — латынь: «нет деревьев». Так и есть. Огромная плоская равнина без единого дерева, тянущаяся от Южной Австралии в Западную, через половину континента. Великая переправа. Самая голая, самая длинная, самая пустая дорога, какую я только проходил за всю жизнь на колёсах.
Если красный Центр был большим пустым, то Налларбор был пустым абсолютным. Там хоть термитники, хоть чахлые деревца, хоть холмы вдалеке. Здесь — ничего. Плоско, как стол, до самого горизонта во все стороны. Земля и небо, и тонкая черта дороги между ними, уходящая в точку. Тут есть участок — самый длинный прямой отрезок дороги в стране: десятки и десятки километров без единого поворота. Едешь по нему, едешь, и кажется, что стоишь на месте, потому что вокруг ничего не меняется, ничего не приближается, ничего не остаётся позади. Только марево впереди, дрожащее, вечно отступающее, и гул мотора, и прямая, прямая, прямая.
Заправки тут стоят так далеко одна от другой, что каждая — не заправка, а спасательная станция в открытом космосе. Я подъезжал к ним с тем же чувством, с каким, наверное, корабль подходит к одинокому маяку в океане, — всем телом, с облегчением. Заправлялся под завязку. Пил холодную воду. Считал. Литры в баке, бутылки в кофре, километры до следующей станции. Здесь промахнуться с расчётом нельзя: встанешь посреди этого стола, на жаре, без воды, без бензина — и тебя не будет очень долго никто искать, потому что искать на таком просторе всё равно что искать иголку в небе. Я вёз воды столько, что Тулпар кряхтел. И всё равно считал.
На второй сотне километров великой прямой Тулпар чихнул. Раз — коротко, как человек, поперхнувшийся на полуслове, — и снова ровно. Через десяток километров чихнул второй раз. Я съехал на обочину посреди этого стола, заглушил мотор — и тишина навалилась такая, что зазвенело в ушах. Осмотрел, что мог осмотреть на жаре голыми руками: бензин чистый, контакты сухие, ничего. Завёл — со второй попытки, ровно, как всегда. Постоял, послушал. На всякий случай пересчитал воду. Воды было на три дня. «Обнадёживает», — сказал я вслух. Голос в шлеме прозвучал не очень убеждённо. До конца равнины конь больше не сбился ни разу — но ехал я теперь, слушая его, как слушают в забое кровлю. Наслушанный человек едет медленнее. Зато доезжает.
Ветер на Налларборе — отдельный зверь. Ему тут нечего останавливать — ни деревца, ни холмика, — и он гуляет по равнине как хочет, налетает на мотоцикл сбоку ровной тяжёлой стеной, давит часами, без передышки, и ты едешь всё время чуть наклонясь, всё время держа коня против него, и к вечеру шея и плечи деревенеют, как от смены в забое. Расстояние тут и впрямь сильнее воли. Не потому, что воли мало, — а потому, что расстояния слишком много. Оно просто больше тебя, и спорить с ним бессмысленно, как бессмысленно спорить с пластом. На пласт лбом не лезут. Налларбор не штурмуют. Его перетерпевают — глоток за глотком, километр за километром, наклонясь против ветра.
А на южном краю этой плоской пустоты случилось вдруг чудо. Равнина без предупреждения оборвалась — отвесными скалами прямо в океан. Большой Австралийский залив. Стол земли кончался обрывом высотой с хороший дом, и внизу, у его подножия, бил тяжёлый южный океан, тот самый, за которым только Антарктида. Я съехал к краю, слез с коня, подошёл — осторожно, против ветра, рвавшего одежду, — и встал над этой бездной. Сверху — плоская пустота до горизонта. Прямо подо мной — обрыв и кипящая вода. Край земли в самом буквальном смысле: тут она просто кончалась, обрезанная, и дальше падала в море.
Я стоял на этом обрыве, на ветру, маленький, над огромной водой, и думал: вот и ещё один край. Не мой, не последний — мой ещё впереди, за морем, в Новой Зеландии. Но похожий. Место, где земля кончается и начинается вода, где приходится остановиться, потому что дальше колёсам хода нет. Я уже стоял на таком — на дальнем востоке Индонезии, в Раджа-Ампате, где дорога утонула в море и дальше меня несла чужая лодка. Тогда я понял, что последний кусок пути нельзя проехать — его можно только пройти, сложив с себя руль. Здесь, на краю Налларбора, я вспомнил это снова. Континент сам подводил меня, край за краем, к мысли, что всё кончается водой. И что к самому главному краю я подъеду уже скоро.
Я постоял ещё над обрывом, надышался солёным ветром, оглянулся на голую равнину за спиной. И поехал дальше на запад — переправа была ещё не кончена.
LVIII. Чужое небо
В ту ночь на Налларборе я долго не мог уснуть — и виновато было небо.
Я лежал возле палатки, на пенке, в спальнике по самый нос — равнина к ночи выстыла до пара изо рта, — и смотрел вверх. Звёзд было как в Красном центре: белым-бело, Млечный Путь через весь купол. Но что-то было не так. Я не сразу понял что. Потом понял: небо чужое. Всё.
Месяц лежал на спине — не серпом-парусом, как дома, а лодочкой, развалившись кверху рогами. Орион — единственный, кого я нашёл, — стоял на голове. Большой Медведицы, по которой меня в детстве учили искать север, не было вовсе: не взошла и не взойдёт, тут её не бывает. Зато висели два туманных облачка, каких я не видел никогда, — мне потом сказали, что это соседние галактики и что видны они только отсюда, с юга. И — Крест. Южный Крест, четыре яркие звезды косым ромбом: тот самый, что нашит на здешнем флаге. Я сто раз видел его на флаге и ни разу — живьём. Страна, которая повесила на флаг собственное небо, — в этом что-то есть: не орла, не льва, не меч. Звёзды над головой.
Я лежал и переживал странное. Пятьдесят четыре года у меня над головой висело одно и то же небо — в посёлке, в забое его не было вовсе, в двух Америках оно кренилось, но Медведица находилась. А тут — всё чужое, до последней звезды. Ни одного знакомого гвоздя, на который можно повесить взгляд.
И вот что удивительно: мне не было тревожно. Год назад было бы. Год назад я цеплялся за любое знакомое — за привычную сторону движения, за свой кофе, за свои маршруты в голове. А теперь я лежал под небом, где не знал ничего, — и просто смотрел, как смотрят новую книгу. Дом, оказывается, не то, что над головой. Дом — это блокнот в кофре, гайка на руле, Наташин палец на карте. Это возится с собой. А небо пусть меняется.
Перед сном я всё-таки сделал одно дело — по инструкции с заправки нашёл по Кресту юг: продолжил его длинную ось вниз, до горизонта. Вот он, юг. Первый раз в жизни я нашёл сторону света по чужим звёздам. И усмехнулся в спальнике: юг — теперь моё направление. Мне по нему ещё ехать и ехать — до самого края.
LIX. Скрип
Утро после ночёвки на голой равнине началось, как всегда в последнее время, с ревизии. Не мотоцикла — себя.
Открываешь глаза — и, не шевелясь, слушаешь отчёты с мест. Поясница: докладывает первой, всегда недовольна, после ночи на пенке говорит со мной тоном старого стартёра при подсевшем аккумуляторе — крутит, но с третьего раза. Шея: помнит вчерашний боковой ветер, все семь часов, поворачивается направо на три четверти, налево — на половину. Колени: при подъёме дают тот самый звук, который дают сухие ступени старого дома. Правая кисть: затекает от газа, требует разминки. Итого: к движению годен, с ограничениями.
Смешно сказать, чем я теперь занимаюсь по утрам. Гимнастикой. Той самой, над которой ржал всю жизнь: наклоны, вращения, растяжка у мотоцикла, ладони на тёплый от первого солнца бак вместо шведской стенки. Кружка кипятка — не внутрь, а сперва к пояснице, старым шахтёрским способом. Пять минут позора — и стартёр схватывает.
Я долго не мог примириться с этим скрипом. Злился. Тело всю жизнь было инструментом, который не обсуждают: сказано в забой — пошло в забой, сказано семь часов против ветра — терпело семь часов. А теперь оно завело со мной переговоры. И где-то на этой равнине до меня дошло, что злюсь я зря. Тулпару двадцать четыре года, мне пятьдесят четыре — мы с ним, если пересчитать на моточасы, примерно ровесники. Но его я обслуживаю с уважением: грею перед дорогой, меняю масло, слушаю каждый посторонний звук. А себя всю жизнь эксплуатировал, как ворованную технику: без прогрева, без регламента, на износ.
Так что теперь у нас паритет. Утром я прогреваю двоих: коня и всадника. Конь заводится со второй попытки, всадник — с третьей, но заводимся оба. Скрип — не поломка. Скрип — это разговор механизма, который много прошёл и намерен пройти ещё: смажь тут, не дёргай там, и поедем. Поломка — это когда молчит.
В блокнот тем утром легла строчка из двух слов, которой я горжусь не меньше иных умных мыслей: «Смазать всадника». И смазал: гимнастика, кипяток, горячий чай, полчаса без спешки. Стартёр схватил. Поехали.
LX. Страна, которой нет
Посреди Налларбора, на станции-крепости, где я встал на ночь, был вай-фай. Слабенький, как здешний ручей, но был. Я сел за пластиковый стол под фонарём, вокруг которого толклись мотыльки, отписался Наташе — где я, докуда дошёл, всё по правилам этой земли, — и она прислала в ответ фотографию: её палец на нашей кухонной карте, ровно посреди жёлтого пустого пятна. «Ты тут? Тут же ничего нет». Есть, написал я. Я, заправка и миллион звёзд.
А потом, листая от нечего делать, я наткнулся на шутку, которая гуляет по интернету. Что Австралии не существует. Вся эта страна, пишут шутники, выдумка: материк дорисован на картах, фотографии сняты в павильоне, а все, кто «живёт в Австралии», — нанятые актёры. Никто ведь из вас там не был, правда?
Я сидел под фонарём посреди величайшей пустоты, какую видел в жизни. За спиной остывал и тикал Тулпар, весь в красной пыли несуществующего континента. Шея под воротником саднила — ожог от несуществующего солнца, я обгорел ещё на Стюарт-хайвее, и с тех пор так и не сошло. На зубах, если прикусить, поскрипывала несуществующая пыль. Где-то в темноте прошёл, сотрясая несуществующую землю, дорожный поезд.
И я захохотал — один, вслух, за пластиковым столом, распугав мотыльков. Актёры, значит. Ну да. Флегматичный продавец, что молча ставил мне четыре лишних бутылки воды, — актёр. Дейв, свистевший над заплатой Баю, — актёр. Хозяйка станции с чаем под грозой, дальнобойщик с дроп-беаром — труппа. Хорошо играют, черти. Особенно солнце.
А если серьёзно — я эту шутку даже понял. Эта страна и правда неправдоподобна. Слишком велика, слишком пуста, слишком стара, слишком чрезмерна во всём — в расстояниях, в жаре, в тварях, в небе. Человеку, который её не трогал руками, проще поверить, что её выдумали, чем вместить, что она есть. Я и сам, проехав её почти всю, до конца не вмещаю.
Я допечатал Наташе: «Передай там всем — Австралия существует. Проверено шеей». Приложил фото ожога. Она прислала смеющуюся рожицу и «береги шею, актёр».
Впереди, за остатком равнины, лежал самый одинокий город на земле.
LXI. Война с эму
На следующей станции-крепости, уже у западного края равнины, за ужином мне рассказали про войну. Единственную, которую эта страна проиграла на своей земле. Птицам.
За общим столом сидели двое дальнобойщиков и старик-хозяин, разговор шёл про эму — днём они опять бежали вдоль трассы, нелепые и важные. И старик, дождавшись паузы, спросил, знаю ли я, что армия этой страны однажды объявила эму войну. Официально. С пулемётами. Я решил, что это второй заход дроп-беара, и приготовился не поверить. Зря.
Дело было в тридцать втором году, на западе, в пшеничном краю. Фермеры — вчерашние солдаты той большой войны — подняли крик: на посевы вышли эму, тысяч двадцать голов, и жрут урожай подчистую. Правительство отреагировало по-военному: выслало майора, двух пулемётчиков и десять тысяч патронов. Против птиц. Операция должна была занять неделю.
Дальше старик рассказывал, уже не пряча удовольствия. Эму отказались воевать по правилам. Они не шли стадом на пулемёт — они рассыпались на мелкие группы, и в каждой, как докладывал потом сам майор, будто был свой вожак, следивший за обстановкой, пока остальные кормились. Они бегали под пятьдесят километров в час, держали, по словам военных, попадания, от которых полагалось падать, — и не падали. Грузовик с пулемётом вяз в целине и не поспевал. За недели стрельбы счёт добытых птиц оказался таким смешным против расхода патронов, что вопрос подняли в парламенте — и в газетах ехидно спрашивали, не выдать ли эму медали. Войска отозвали. Эму остались при пшенице.
Стол хохотал — включая рассказчика, включая меня. Отсмеявшись, я спросил старика, не обидно ли: всё-таки армия, всё-таки птице проиграли. Он посмотрел на меня с искренним недоумением:
— Обидно? Это лучшая наша война. Никто не погиб, все смеются девяносто лет, и птица цела.
И вот тут я эту страну зауважал окончательно. Народ, который свою самую нелепую страницу не прячет, а рассказывает чужаку за ужином, давясь от смеха, — такой народ непобедим в главном: его нельзя унизить, он успевает посмеяться над собой первым. Ну и потом, всё сходится: я с первого дня записывал, что этот континент не покоряют. Не смогла даже собственная армия. Эму подтверждают печатью.
LXII. Яблоко на границе
А наутро я упёрся в границу. Посреди пустыни, между двумя штатами одной страны, стоял пост — шлагбаум, будка, инспектор в форменной рубашке. И знак, на котором были перечёркнуты не оружие и не наркотики. Яблоко и банка мёда.
Карантин. Тот самый, что смывал с Тулпара Индонезию в Дарвине, — только теперь страна оборонялась от самой себя: западный штат не пускал к себе фрукты, овощи, мёд и семена из восточных. Плодовая муха, объяснил инспектор, и ещё десяток напастей: восток с ними уже живёт, запад — ещё нет. И намерен не жить дальше. Поэтому всё съестное растительное — сдать. Урна для конфиската стояла у будки, солидная, как сейф.
У меня в кофре лежали три яблока, купленные в Аделаиде. Отдавать еду в пустыне — против всякого моего устройства. И я сделал то, что, как выяснилось, делает тут каждый второй: сел на кофр в тени будки и стал есть. Все три. Подряд. Инспектор ждал без малейшего раздражения, с лицом человека, наблюдающего этот спектакль тысячный раз.
— Не торопитесь, — сказал он. — Мёда нет?
— Мёда нет.
— Тогда доедайте, и добро пожаловать в Западную Австралию.
Я хрустел яблоками на границе штатов, липкий по локоть, и думал, что вижу ту же мысль, что и в дарвинском порту, только вывернутую внутрь. Эта страна бережётся не только от мира — она бережётся сама от себя, штат от штата, как отсеки корабля: пробило один — задраить переборку, не пустить воду дальше. Остров внутри острова внутри острова. Кому-то это покажется крючкотворством — три яблока, подумаешь. А я, повидавший, как по недосмотру гибнут целые пласты, понимаю такую службу без перевода: беда всегда въезжает на мелочи. На комке глины. На семечке. На яблоке в кофре у беспечного проезжего.
Последний огрызок отправился в урну-сейф. Шлагбаум поднялся. Я въехал в самый большой штат самой отгороженной страны на свете — с пустым кофром и чистой совестью. Таможню я прошёл, можно сказать, внутрь себя.
LXIII. Перт и Фримантл
Перт называют самым одиноким большим городом на земле. И, переехав к нему через Налларбор, я понял почему. От него до любого другого крупного города — тысячи километров пустоты, той самой, что я только что прополз. Он стоит на западном краю континента совсем сам по себе, у реки Суон, у океана, отрезанный от всей остальной страны великой переправой, — и живёт себе спокойно, солнечно, благополучно, будто и нет за спиной этой бездны расстояния.
Сам Перт — светлый, просторный, зажиточный город у широкой реки, с небоскрёбами, парками, ухоженными набережными. Красиво, чисто, сыто. А мне, как уже повелось, больше глянулся не он, а его сосед — портовый Фримантл. Старый порт в устье реки: тяжёлые каменные здания из местного известняка, многие, как мне сказали, сложены руками каторжников; старая тюрьма; узкие улочки; запах моря, рыбы, смолы; чайки; пабы; народ попроще и поразговорчивее. Фримантл был обжитой, солёный, потёртый — и оттого милый мне, как был мил серый Мельбурн, как была мила выгоревшая Сумбава. Я всё больше убеждался в этой своей особенности: меня греет не парадное, а обношенное. Не фасад, а изнанка, в которой жили.
И — я уже знал, что искать, — под красивой, спокойной поверхностью этого западного края лежала та же тяжёлая память, что и под Сиднеем.
Здесь её имя — Яган. Воин народа нунгар, чья земля — вот эта самая, у реки Суон, на которой стоит благополучный Перт. В первые годы, когда сюда пришли поселенцы, он, как Пемалвуй на востоке, как Дипонегоро на Яве, встал за свой дом против пришлой силы. И, как они, погиб. А с ним обошлись после смерти так, что у меня, когда рассказали, всё внутри сжалось: голову его отсекли и увезли за океан, в Англию, как трофей, как диковину, — и она пролежала там, вдали от его земли, больше полутора веков, прежде чем её наконец вернули и предали земле дома.
Я и здесь смолчал — по тому же правилу: чужую старую беду проезжему рукой не трогают. Скажу только, что стоял потом у этой спокойной красивой реки, на которой нарядный город живёт своей сегодняшней жизнью, и снова, в который раз за поездку, чувствовал под ногами тот же незакрытый счёт. Тот же слой под слоем. Ту же войну за дом, спрятанную под гладкой водой и ухоженными газонами. От Джакарты до Сиднея, от Сиднея до Перта — везде одно и то же: красивый верхний слой, а под ним то, о чём верхний слой молчит. Эта земля и впрямь не молчит. Просто говорит она тихо, снизу, из-под фасада, и слышит её только тот, кто научился наклоняться и слушать.
Я наклонялся уже привычно.
LXIV. Резина
Во Фримантле, прежде чем поворачивать вглубь, я заехал в шинную мастерскую: задняя резина досрочно просилась на пенсию. Снял её мастер — жилистый дядька с руками в порезах — и, едва глянув на протектор, спросил:
— Налларбор?
Я опешил: по мне, что ли, видно? Он повернул колесо ко мне и провёл пальцем по беговой дорожке:
— По ней видно. Читаю, как кардиограмму.
И прочитал. Середина протектора была стёрта ровно и плоско, до квадратного профиля, а плечи стояли почти новые. Так, объяснил он, резину съедают только великие прямые: тысячи километров без единого наклона, без поворота, по струне, — вся работа достаётся одной центральной полосе, и колесо из круглого делается квадратноватым. Мотоциклисты, прошедшие Налларбор, привозят ему одинаковые колёса, как под копирку. Дальше он поковырялся в канавках и выложил на верстак улов: камешек, кусочек ракушечника и колючее семечко спинифекса. — Сувениры, — сказал. — Возите и не знаете.
Я стоял и смотрел на свою старую резину, как на исписанный блокнот. В ней, оказывается, всё было записано: прямизна Налларбора — плоской серединой, красная пыль Центра — в порах, семя пустынной травы — в канавке, соль — белёсым налётом у борта. Расстояние не проходит бесследно даже для резины: она везёт в себе дорогу, по которой шла, — пока не сотрётся.
Новое колесо встало на место — чёрное, глянцевое, с пупырышками свежей отливки, глупое и прекрасное, как первый день на новой работе. Оно ещё ничего не умело и нигде не было. Ничего, будет: впереди у него Калгурли, север, восток и холодный остров — надиктуем.
Ценник я мысленно перевёл в тенге, крякнул и внёс в блокнот, в графу, заведённую ещё в Джакарте: «налог на дорогу». Графа эта толстела быстрее всех прочих. Я прикинул остаток до края: хватает — если чаще палатка, реже мотель и без глупостей. Палатку я, по счастью, люблю. А глупости мне уже запретила Наташа.
А старую покрышку я перед уходом сфотографировал для блокнота — плоскую середину крупным планом. И записал под фото мысль, которую подарил мне мастер, сам о том не зная: резина, как человек, стирается ровно посередине, если дорога слишком долго идёт прямо. Поворотами, выходит, мы не только теряем время. Поворотами мы распределяем износ. Буду теперь оправдывать этим все свои крюки — научно обоснованно.
LXV. Митя
Вечером в Перте, в гостинице, я дозвонился до Мити. По видео — Айгерим помахала из-за его плеча и ушла, оставив нас вдвоём.
Говорили мы, как говорим всю жизнь, — через железо. Митя спросил про насос: держится ли Дейвова доводка, не греется ли на жаре. Я доложил подробно: держится, расход такой-то, цепь тянется, на Налларборе боковой ветер съедал пол-литра сверху. Он выслушал, как принимают рапорт, вставил своё — что посмотреть, что подтянуть. Мы всегда так: карбюраторы, зазоры, масло. Другого языка у нас с ним, по совести, никогда толком и не было — я его отцовство проговорил гаечными ключами в гараже, по выходным, между вахтами.
Потом железо кончилось, и повисла пауза — та самая, наша, которую обычно затыкает Наташа. Митя покрутил что-то в руках и сказал:
— Мама говорит, ты там с китами здороваешься.
— Было дело, — сказал я. — Шли на юг, как я. Попутчики.
Он хмыкнул — моим же хмыком, один в один. Помолчали ещё. И уже прощаясь, он вдруг сказал — не своим тоном, а Наташиным, тем самым, кухонным:
— Батя. Береги себя там.
— Есть беречь, — сказал я.
Экран погас, а я долго сидел над остывшим чаем. Вот ведь как выходит. С мёртвым сыном я за эту дорогу выучился говорить словами — пишу ему письма в блокнот, длинные, какими мы с ним живым не разговаривали никогда. А с живым — по-прежнему через железо: насос, цепь, расход. Слова я, выходит, научился находить — да не тому адресату отправляю всё, что нашёл.
Я открыл блокнот и записал — коротко, в столбик дел, между «заправиться» и «цепь»: «Митя. При встрече — словами». Что именно словами, я не написал. Разберусь на месте. Главное — не через железо. Хотя бы раз.
А утром я поехал дальше — на восток, вглубь, к городу, построенному на золоте. Туда, где моему шахтёрскому прошлому предстояло встретиться с австралийской шахтёрской землёй лицом к лицу.
LXVI. Калгурли
Калгурли — это город, выросший из золота. И именно здесь, на западе, моё подземное прошлое наконец встретилось с австралийской землёй в лоб.
Больше века назад тут, в пустыне, нашли золото — и хлынула золотая лихорадка: палаточные города, старатели, кирки, лотки, пыль, драки, надежда, безумие. Из этого выросла Калгурли — крепкий, прямой, мужской город посреди красной глуши, с широченной главной улицей, рассчитанной, говорят, чтобы развернулась повозка с верблюдами, с тяжёлыми каменными пабами времён лихорадки. Золото тут роют до сих пор. И роют так, что у меня, у старого шахтёра, перехватило дыхание.
Меня подвели к краю Большой ямы.
Это карьер. Открытая золотая шахта — но слова «шахта» тут мало. Это исполинская дыра в земле, вырытая людьми и машинами: километры в длину, сотни метров в глубину, ступенчатые рыжие стены, спиралью уходящие вниз, на дно. А по дну ползают самосвалы — огромные, каждый с двухэтажный дом, колесо выше человека, — и отсюда, сверху, они кажутся игрушечными, муравьями на дне воронки. Я стоял на краю этой рукотворной бездны и не мог отвести глаз. Вот, значит, как берут золото здесь. Не как мы брали уголь.
Потому что мы-то лезли вниз. В темноту, в забой, под кровлю, по штрекам — внутрь земли, в её нутро, в тесноту и черноту, на ощупь, телом чувствуя тонну породы над каской. А тут землю не сверлят изнутри — её сгрызают сверху, снимают слой за слоем, выворачивают наизнанку, на свет, целую гору превращают в яму. Совсем разные способы. Но суть, я понял, глядя в эту дыру, одна. И там, и тут человек запускает руки в землю и берёт у неё то, что ему нужно. Уголь, золото, опал — неважно. Берёт. А земля — отдаёт. И за это что-то забирает. Воду из-под всего этого края. Саму землю, превращённую в отвалы и ямы. И людей — их кости, их лёгкие, их годы. Земля даёт, земля забирает. Я слышал это на Мерапи, слышал в подземном баре Кубер-Педи. Здесь, на краю золотой бездны Калгурли, услышал в третий раз и понял окончательно: это закон. Везде, где человек кормится от земли, действует один закон. Дала — забрала. Иначе не бывает.
Я разговорился с парнем, работавшим на этом карьере, — здоровым, в оранжевой робе, в пыли. Сказал, что сам шахтёр, угольный, двадцать лет под землёй. И между нами сразу протянулось то, что протягивается между всеми, кто работал в земле, на любом конце света, — без долгих слов, по одному узнаванию. Он кивнул, как кивает один проходчик другому. Спросил про наши пласты, про глубину, про метан. Я спросил про их золото, про воду, про смены. Два мужика с разных краёв земли, бравшие у неё каждый своё, понимали друг друга с полуслова — на том самом языке без языка, на котором понятна всякая честная работа.
И стоя там, у золотой ямы, рядом с этим парнем, я опять подумал про своё. Про двадцать лет под землёй. Про то, что земля мне за них дала — хлеб, дом, возможность вырастить сыновей. И про то, что забрала — годы. Те самые годы, когда наверху, на свету, рос Денис, а я был внизу, в забое, и видел его урывками, по выходным, усталый, чёрный, отсыпающийся. Земля дала мне прокормить его — и забрала у меня его детство. Дала — и забрала. Как у этого парня. Как у старика с опалом. Как у всех нас. И никуда от этого закона не деться — можно только знать его и не врать себе. Я кормил семью единственным, чем умел. И платил за это единственным, что у меня было, — временем с ними. Это не вина даже. Это цена. Просто очень долго я путал одно с другим.
Я попрощался с парнем — он вернулся к своей яме, я пошёл к своему коню. Гайка Баю поблёскивала на руле рядом с пером и Гарудой. Я завёл Тулпара со второй попытки и поехал прочь от золотой бездны.
LXVII. Ту-ап
Вечером Калгурли показал мне свою вторую страсть — после золота. Монеты.
Меня привезли за город, к странному сооружению: круглая ограда из гофрированного железа посреди буша, внутри — утоптанная земля, лавки по кругу, лампы. Это ринг для ту-апа — игры, в которую в Австралии играть запрещено. Везде, кроме одного дня в году — дня памяти солдат, когда её разрешают по всей стране в честь окопной традиции. И кроме Калгурли: старому золотому городу, где в эту игру резались ещё старатели, его ринг оставили законно — как оставляют старику трубку.
Правила мне объяснили за тридцать секунд, потому что их и есть на тридцать секунд. Две монеты кладут на дощечку. Спиннер — тот, кто мечет, — подбрасывает их высоко в свет ламп. Пока монеты крутятся в воздухе, толпа вокруг орёт и машет деньгами, забиваясь друг с другом: орлы или решки. Распорядитель кричит своё вечное «Come in, spinner!» — заходи, метальщик, — монеты взлетают, серебряно вертятся под лампами, падают в пыль. Все склоняются. Выдох. Деньги переходят из рук в руки. Следующий.
Я поставил немного — как ставят, чтобы не стоять столбом. Проиграл. Поставил ещё — проиграл. Третий раз упали два орла, и сосед, здоровенный дядька в рабочей куртке, хлопнул меня по спине так, что я чуть не улетел в круг. Отыгрался — и остановился: старая шахтёрская наука — знать, когда вылезать из лавы.
Рядом со мной стоял дед — сухой, в кепке, из тех, что ходят сюда полвека. Он не ставил, просто смотрел, как монеты вертятся в свете ламп. Поймал мой взгляд и сказал:
— Монета не жульничает. В городе золота это единственная честная вещь.
Я потом думал над его словами по дороге в мотель. Город, где все копают — каждый в своей яме, со своей верой в следующую лопату, со своими картами и хитростями, — вечером сходится к самой голой форме надежды: орёл или решка. Без геологии, без опыта, без заслуг. Монета в воздухе — и все равны: старатель и инженер, везучий и битый. Может, за этим сюда и ходят: не за выигрышем — за минутой, когда от тебя ничего не зависит и это честно объявлено вслух. Мы, копающие, всю жизнь тащим на себе «зависит от тебя». Иногда охота постоять в кругу, где всё решает воздух.
Ушёл я при своих. В этом городе, сказали мне, это редкая роскошь.
LXVIII. Каменная волна
Из Калгурли меня отправили смотреть волну. «Тут недалеко, — сказали. — Каменная. Не пожалеешь». Недалеко по-здешнему — это полдня крюка. Я поехал.
Посреди сухих полей, у крошечного городка, из земли встаёт волна. Настоящая по форме и каменная по сути: гранитный склон высотой с четырёхэтажный дом выгнут идеальным гребнем — нависает, закручивается, вот-вот обрушится. По изгибу сверху вниз — полосы: рыжие, серые, чёрные, потёки воды и времени, один в один пена и тень на теле живой волны. Стоишь под ней, задрав голову, и тело ждёт удара: сейчас накроет. Не накроет. Этот гребень нависает так уже… мне сказали цифру, и я переспросил. Миллиарды лет. Не миллионы — миллиарды. Один из самых старых камней планеты, выгнутый в вечное «сейчас упаду».
Туристы у подножия делали то, что делают все: становились в стойку сёрфера и «ловили» её на фото. Я тоже снял — для Наташи: стою под гребнем, маленький, ладонь козырьком. Потом приложил руку к камню. Гранит был тёплый, шершавый, в крапинку — обычный камень, если не отходить и не смотреть, чем он притворяется.
А отойдёшь — и опять волна. И меня зацепила эта мысль, я довозил её до самого вечера. Есть волны, которые накрывают за секунду, — я видел такие на южном берегу, где они грызут апостолов. А есть волны, которые нависают годами и всё не падают. Я сам прожил три года под такой: гребень навис — вот-вот накроет, вот-вот не выдержу — и не падает, и не отпускает, и живёшь в вечном «сейчас». А потом однажды подходишь вплотную, кладёшь ладонь и понимаешь: он не упадёт. Он давно не вода. Он затвердел. Это уже не волна над головой — это камень, и под ним, оказывается, можно стоять. Можно фотографироваться. Можно жить.
Горе не проходит — говорили мне умные люди, и я злился. Теперь скажу по-своему, по-каменному: оно застывает. Гребень остаётся — но перестаёт падать. И полосы на нём — уже не пена, а просто следы воды, которая когда-то текла.
Я выпил у городка кофе — одним глотком, как всегда, — и повернул назад, к калгурлийской дороге. Волна осталась стоять над полями. Пусть стоит. Она умеет.
LXIX. Кимберли
Из Калгурли я повернул на север — далеко на север, через половину Западной Австралии, прочь из золотой пустыни, — туда, где у континента прячется самый дикий, самый древний, самый нетронутый его угол. Кимберли.
Дорога туда была долгой, пустой и тяжёлой, как всё в этой стране. Но в конце её открылось такое, перед чем я опять, в который раз, почувствовал себя крохотным и молодым.
Кимберли — это древность в чистом виде. Огромные рыжие ущелья, прорезанные в камне, которому миллиарды лет, — не миллионы, миллиарды, одни из самых старых скал на планете. Хребты, плато, каньоны, по дну которых лежат тихие зелёные заводи. И над всем этим — особые деревья, здешние баобабы, бутылочные: толстые, вздутые, пузатые стволы, будто кто-то надул дерево, как мех, корявые ветки наверху, как растопыренные корни, торчащие в небо. Древние, странные, доисторические на вид. Стоит такой баобаб посреди красной равнины, толстый, морщинистый, переживший, кажется, всё на свете, — и смотрит на тебя, как смотрит старик на однодневку.
Я ехал по этой земле, и меня не отпускало чувство, что я попал не просто в глушь, а в глубокую древность, в самое начало. Что вот так, наверное, и выглядел мир до всего — до городов, до карт, до письменной памяти. Голый рыжий камень, пузатые деревья, пустые ущелья, в которых ничего не изменилось за миллионы лет. И ведь не изменилось. Тут, в Кимберли, на скалах, есть рисунки — древнейшие в мире, говорят, из самых старых изображений, какие вообще оставил человек. Загадочные фигуры, нарисованные так давно, что и сами здешние народы говорят о них как о наследии тех, кто был до них. Древность под древностью. Дно человеческой памяти, нарисованное охрой на стене ущелья.
Я уже привык, что эта земля старше всего, что я знаю. Но Кимберли добавил к этому ещё одно: что она ещё и дикая. По-настоящему. Не «дикая природа» из путеводителя, аккуратно обнесённая дорожками, а настоящая глушь, где человек — редкий гость, где на сотни километров ни души, где земля живёт сама по себе, как жила всегда, не замечая нас. Топ-Энд с его Какаду был обжитее. Центр с его трассой — проезжее. А Кимберли просто лежал сам в себе, огромный, рыжий, древний, пустой, и моё присутствие ничего для него не значило.
И знаете, в этом было не страшно, а хорошо. Я уже научился — у пустыни, у звёздного неба — этому особому покою рядом с тем, что неизмеримо больше и старше тебя. Когда понимаешь свой настоящий размер — крохотный, на один вдох, — и не пугаешься этого, а как-то успокаиваешься. В Кимберли, среди миллиарднолетних скал и пузатых древних деревьев, моё горе, моя вина, вся моя коротенькая человеческая история делались такими маленькими, такими лёгкими на фоне этой громады времени, что их почти можно было нести не сгибаясь. Не потому что они стали меньше значить. А потому что рядом с по-настоящему древним и огромным даже большая боль обретает свой настоящий, человеческий, посильный размер.
Я заночевал в Кимберли под тем же белым от звёзд небом, что и в Центре. Баобаб чернел силуэтом на фоне Млечного Пути, толстый, древний, переживший всё. Я смотрел на него и думал: вот бы и мне так. Стоять, сколько отпущено, толстым, корявым, морщинистым, пережившим, — и не роптать. Дерево не штурмует своё время. Оно просто стоит в нём, сколько дано. Может, и мне пора так.
LXX. Банглс-Банглс
Утром, вместо того чтобы сразу разворачивать коня на восток, я сделал в Кимберли ещё одну вещь — поднялся над ним.
В городке на краю этой глуши есть полоса и пара маленьких самолётов: возят смотреть сверху то, к чему по земле не всякий доберётся. Мне продали место у окна в шестиместной жужжалке, пилот — парень в наушниках и шортах — прокричал инструктаж, и мы полезли в горячее утреннее небо, подпрыгивая на восходящих потоках, как телега на грунтовке.
А потом внизу открылось то, ради чего летели. Купола. Тысячи куполов. Целый горный массив, рассечённый ущельями, и каждый купол — полосатый: рыжая полоса, чёрная, рыжая, чёрная, ровно, как по линейке, снизу доверху. Каменные ульи. Полосатый город размером с добрый район Алматы — и ни дороги в нём, ни крыши, ни человека: только камень, полосы и тени в ущельях. Пилот кричал в наушники объяснения: рыжие полосы — это камень, где железо проржавело на воздухе; тёмные — где по камню живёт плёнка микробов, любящих влагу. Полоса за полосой — как годовые кольца, только не времени, а воды.
И ещё он прокричал то, от чего я потом долго качал головой. Страна узнала про это место сорок с небольшим лет назад. Не четыреста — сорок. Летела мимо съёмочная группа, снимала фильм, глянула вниз — и ахнула: а это ещё что такое? Так «открыли» целый горный массив — в стране с дорогами, спутниками и авиапочтой. Открыли для себя, разумеется: здешние народы знали эти купола всегда — у ущелий были имена, и истории, и хозяева за тысячи лет до всякой съёмочной группы. Просто их никто не спрашивал.
Я смотрел вниз на полосатые ульи и думал про белое пятно на своём навигаторе в первый австралийский день. Вот же они, эти пятна: страна до сих пор находит на собственной карте то, что никогда не терялось. «Открыть» тут — слово кривое; честнее говорить «расслышать». Земля всё это время говорила — куполами, полосами, именами ущелий, — а расслышали в восьмидесятых, и то с самолёта, и то случайно.
На обратном заходе пилот качнул крылом — куполам, как знакомым. «Тут все так делают», — прокричал он. Мы сели, я отдал ему честь по-нашему, по-шахтёрски, двумя пальцами от виска. А потом развернул наконец Тулпара на восток — через весь верх континента, мимо знакомого уже Дарвина, туда, где после всей этой красной сухой древности меня ждало совсем другое чудо: тёплое, мокрое, цветное и живое.
LXXI. Большой Барьерный риф
Я пересёк весь верх континента на восток — долгий, жаркий, потный перегон через Топ-Энд, мимо знакомого Дарвина, в Квинсленд, в тропики. И чем дальше на восток и ближе к побережью, тем больше менялся воздух. Он теплел. Влажнел. Наливался той тяжёлой тропической сыростью, тем запахом зелени, моря и дождя, который я, оказывается, давно не вдыхал — с самой Индонезии.
И когда я наконец выехал к тёплому тропическому морю северного Квинсленда, у меня перехватило горло от узнавания. Тёплая вода. Зелень до самого берега. Влажный, густой, пахнущий жизнью воздух. Будто я вернулся в первую половину своей дороги — на острова, в тот тёплый, мокрый, зелёный мир, из которого приплыл на этот сухой красный континент. Холодный Южный океан, голый Налларбор, красная мёртвая пустыня — всё это осталось позади, и вокруг снова была тёплая, живая, тропическая вода. Как дома. Как в начале.
А потом я вышел к рифу. И понял, что не видел ещё ничего.
Большой Барьерный риф — это живое чудо такого размера, что его, говорят, видно из космоса. Тысячи коралловых рифов, тянущихся вдоль побережья на тысячи километров. Я вышел к нему на катере, подальше от берега, туда, где вода из синей становится бирюзовой, прозрачной до самого дна. И там я сделал то, чего не делал за всю Австралию: снял перчатки, которые столько недель защищали мои руки от красной пыли и злого солнца, — и опустил ладони в тёплую морскую воду. А потом надел маску и опустился в неё весь.
И передо мной открылся другой мир.
После месяцев красной пыли, голого камня, мёртвой выжженной земли — взрыв цвета и жизни. Кораллы всех форм и красок: ветвистые, как оленьи рога, круглые, как мозги, веера, столы, башни — лиловые, оранжевые, жёлтые, зелёные. И рыбы — тысячи рыб, немыслимых расцветок, синих в полоску, жёлтых, в горошек, стайками и поодиночке, шныряющие между кораллов. Свет дробился сквозь воду, всё переливалось, шевелилось, дышало. Целый цветущий, живой, невозможно яркий сад — под водой, в тишине, в которой слышно только собственное дыхание через трубку. После красной мёртвой пустыни это казалось не просто другой страной — другой планетой. Слишком ярко, слишком живо, слишком хрупко, чтобы быть правдой.
И вот это слово — хрупко — застряло во мне, как заноза, и не давало просто радоваться.
Потому что мне рассказали — и я сам, опустившись, увидел местами, — что риф болеет. Что вода теплеет, и кораллы от этого выцветают, белеют, гибнут — целыми полями. Что это живое чудо, простоявшее тысячи лет, может на наших глазах угаснуть. И вот тут было совсем не так, как с каменными апостолами Южного океана. Те зубы древнего берега вода точит миллионы лет, медленно, по закону, и в их невечности был покой. А риф — он живой. И умереть может не через миллионы лет, а скоро, при нас, от нашей же руки. И это совсем другая печаль. Камень, который точит вода, — это закон природы. А живое, цветное, прекрасное, что гибнет раньше срока, — это утрата.
Я висел в тёплой воде над этим хрупким цветущим садом и думал — тихо, без надрыва, как привык уже думать о таком, — что самое красивое и самое живое всегда и самое хрупкое. Что цветное, тёплое, дышащее теряешь куда легче, чем мёртвый камень. Камень простоит. А живое надо беречь — оно может погаснуть в одну плохую жару. Я знал это не из книжек. Я знал это по сыну. Самое живое, самое яркое, самое любимое — уходит первым и легче всего. И оттого его, пока оно есть, надо беречь так, как мы почти никогда не умеем, пока не поздно.
Я поднялся на катер, стащил маску. Солёная тёплая вода стекала с лица — а может, и не только вода. Риф остался внизу, переливаясь, цветя, дыша — пока ещё. Я смотрел на бирюзовую воду и думал: вот ведь. Через полмира приехал, через красную мёртвую пустыню, чтобы тут, в тёплой живой воде, снова упереться в то же самое. Что всё живое хрупко. Что беречь надо вовремя. Урок, который я выучил слишком поздно — и который эта земля, и вода, и весь этот мир повторяют мне на каждом шагу, будто хотят, чтобы я хоть теперь, хоть напоследок, его запомнил.
LXXII. Ночь на рифе
От рифа я не уехал сразу. Мне сказали, что можно остаться на ночь — на островке посреди лагуны, — и я остался.
Островок был из тех, что на карте не разглядишь: песчаная спина метров триста длиной, поднятая над океаном на человеческий рост, с кучкой кустов и птичьим гвалтом. Коралловый остров — его весь, от песчинки до песчинки, построил риф: перемолотые волнами кораллы, нанесённые на мелководье за тысячи лет. Земля, сделанная живыми существами. Кораблик высадил нас — горстку ночёвщиков — и ушёл до утра.
К закату птицы угомонились, люди разбрелись, и остров стал слышен. Он звучал на два голоса. Снаружи, с кромки рифа, шёл ровный дальний гул — океанский накат разбивался там, на внешнем барьере, день и ночь, без перерыва: риф принимал на себя весь океан, как волнолом. А в лагуне, внутри кольца, было тихо — вода лежала гладкая, тёплая, и только шлёпала мелко о песок. Я сидел на границе двух звуков и понимал устройство: снаружи — вся мощь, внутри — покой, и между ними — живая стена в ладонь толщиной.
Ночью я сделал открытие, от которого хохотнул в голос, один на тёмном пляже. Зашёл по колено в чёрную воду — и вода вспыхнула. Вокруг ног разошлись зелёные искры, каждый шаг зажигал россыпь холодных огоньков. Свечение моря — мне рассказывали, что это крошечная живность вспыхивает от движения, — но одно дело рассказы, другое — когда ты сам, водя рукой по чёрной воде, пишешь по ней светом, как электросваркой. Я стоял и рисовал в океане круги, пятидесятичетырёхлетний, счастливый, как пацан с бенгальским огнём.
Спал я на песке, под сеткой от мошки, под тем же белым от звёзд небом, что и в пустыне, — только тут к звёздам добавлялся гул рифа, ровный, как дыхание большого зверя. Островок был ростом с ладонь посреди океана, и год назад я бы на нём глаз не сомкнул: слишком мало тверди, слишком много воды кругом. А тут — спал. Крепко, как в Кубер-Педи под землёй. Видно, я научился доверять не только тверди.
Утром отлив стянул с рифа воду, и он вышел наружу: бурое плато в зеркальных лужах, крабы бочком, цапля столбиком, синяя морская звезда на ладони мелководья — синяя по-настоящему, как из краски. Океан не обещал мне ничего — просто перетерпел меня одну ночь на своей спине. Спасибо и на том. Кораблик пришёл к полудню, и я вернулся на большую землю, к Тулпару.
LXXIII. Дейнтри
Рядом с рифом, на берегу, прятался ещё один древний мир — но не мёртвый, как пустыня, а живой, зелёный, мокрый. Дождевой лес Дейнтри.
Я въехал под его полог — и день сменился зелёными сумерками. Над головой сомкнулись кроны, такие плотные, что солнце пробивалось вниз лишь редкими пятнами. Воздух стал густой, влажный, тёплый, как в бане, и пахло им особо — прелью, ростом, гнилью, цветением, всем сразу, тем тяжёлым духом джунглей, который я уже знал по Суматре. Капало. Отовсюду капало — с листьев, с лиан, с гигантских папоротников, разросшихся в человеческий рост. Всё тут росло, тянулось, оплетало, гнило и снова росло, в бешеной, древней, неостановимой зелёной силе.
Мне сказали, что этот лес — один из древнейших на земле. Что он гораздо старше многих; что он рос здесь ещё тогда, когда по земле ходили динозавры, и пережил их, и дожил до нас почти таким же. Живой реликт. Не музей под стеклом, не окаменелость — настоящий, дышащий, капающий лес из тех времён, когда мир был совсем молод. Я стоял под исполинским древовидным папоротником, под кронами, которые шумели тут до и после динозавров, и снова чувствовал то, что чувствовал в Кимберли, на рифе, у Улуру: что эта земля старше всего, что я могу вообразить. Только тут древность была не каменная и не нарисованная — а зелёная, мокрая, живая, тянущаяся вверх прямо у меня на глазах.
А потом я встретил динозавра.
Из зелёного сумрака на тропу вышла птица. Но какая птица! С меня ростом, чёрная, с мощными ногами и когтями, с голой ярко-синей шеей, с красными серёжками и роговым гребнем-шлемом на голове. Казуар. Я замер. Эту птицу здесь уважают и побаиваются — она древняя, сильная, и когтём может вспороть, если разозлить. Она стояла на тропе, эта живая древность, смотрела на меня круглым доисторическим глазом — без страха, как смотрел варан на острове драконов, как смотрел крокодил в Какаду, — и я опять узнал этот взгляд. Взгляд существа, которое было здесь задолго до нас и будет, дай бог, после. Живая память тех времён, ходящая на двух ногах по древнему лесу. Не чучело в музее. Не картинка. Настоящий уцелевший осколок начала мира, перешедший мне дорогу в зелёных сумерках.
Мы постояли, глядя друг на друга, — человек и динозавр. Потом казуар, не спеша, по-хозяйски, сошёл с тропы и растворился в зелени — так же бесшумно, как появился. А я остался стоять, и сердце колотилось, и было в этом не только опасение, а что-то вроде благоговения. Будто мне на секунду показали живьём то, что обычно лежит лишь костями в музеях.
Я ехал потом дальше под зелёным капающим пологом и думал об этой стране. Старейшая пустыня. Старейший лес. Старейшие на земле человеческие культуры. Древнейшие рисунки. Древнейшие скалы. Птица из времён динозавров, переходящая дорогу. Австралия — это сплошная, без конца, древность, прикинувшаяся обычной страной с заправками и трассами. Стоит копнуть, свернуть с шоссе, опустить голову под воду или въехать под полог леса — и под тонким современным слоем открывается такая бездна времени, что кружится голова. Я всё это время думал, что еду по стране. А ехал, оказывается, по живому, дышащему началу мира.
LXXIV. Берег
А потом я повернул на юг, вдоль восточного берега, — и Австралия показала мне своё последнее, самое известное миру лицо. Лёгкое, золотое, пляжное.
Тёплый восточный берег — это совсем другая страна, чем та, что я месяцами пересекал. Длинные золотые пляжи. Тёплая синяя вода с белым прибоем. Серферы — десятки, сотни их, качающихся на досках за линией прибоя, ждущих волну, ловящих её, скользящих. Загорелые тела, выгоревшие волосы, доски под мышкой, лёгкая походка. Спасатели в красно-жёлтом на вышках. Кафе у воды, мороженое, шлёпанцы, солнце, лень. То самое «no worries», разлитое в воздухе, как запах сунскрина. Беззаботная, тёплая, золотая жизнь у тёплого моря — то, что представляет себе всякий, кто слышит слово «Австралия», и чего я за все недели в её красном нутре почти не видел.
Я съехал к одному такому пляжу, заглушил Тулпара, снял шлем и просто сел на тёплый песок. И долго смотрел на серферов в золотой воде.
Я думал о двух Австралиях. Об этой — золотой, пляжной, беззаботной, для открыток. И о той, которую узнал я, — красной, древней, тяжёлой, изрытой шахтами, выжженной солнцем, носящей под красивым фасадом старые незакрытые счета. Та же страна. Один берег её загорает и катается на волнах, не думая ни о чём, а в её красном сердце лежат пустыни, в которых расстояние сильнее воли, и древние земли, и память о цепях и о войне за дом. Фасад и глубина. Как везде. Как в Сиднее с его парусами. Как во мне самом.
И, глядя на этих беззаботных загорелых ребят, ловящих волну, я ловил в себе не зависть — нет. Что-то потише и погрустнее. Я ведь так никогда не жил. У меня не было золотого пляжного детства, лёгкой жизни у тёплой воды. У меня были степь, потом забой, потом дорога. Двадцать лет под землёй, в темноте, в четыре утра в клеть. Я смотрел на этих парней, скользящих по золотой воде так легко, будто жизнь — это и есть лёгкость, — и думал о Денисе. Был бы он жив — может, и у него было бы что-то такое. Лёгкое, золотое, на тёплой воде. То, чего не было у меня и чего я так и не успел ему дать.
Но горечи в этой мысли, против обыкновения, почти не было. Я заметил это и сам удивился. Раньше такая мысль сложила бы меня пополам. А теперь — нет. Я просто сидел на тёплом песке, смотрел на чужую лёгкую жизнь и грелся ею, как грелся когда-то у индонезийских ночных рынков, у мельбурнского кофе, — со стороны, как свидетель, без зависти, без обиды. Видно, что-то во мне за эту дорогу и впрямь сдвинулось. После Улуру, после золотой ямы Калгурли, где вина обернулась ценой, — я стал чуть легче. Чуть меньше в броне. Я даже позволил себе то, чего не позволял всю поездку: ничего не делать. Просто сидеть на тёплом песке под солнцем, без цели, без счёта воды, без следующего перегона. Час. Может, два. Грелся, дышал, смотрел на волны. Жил.
Эти ребята с досками не знали ни про забой, ни про вину, ни про край земли. И слава богу, что не знали. Пусть катаются. Пусть им будет легко. Мир держится не только на тех, кто несёт тяжёлое, — но и на тех, кто умеет быть лёгким. Их «no worries» — это ведь не пустота. Это тоже способ держаться: перед жарой, перед расстоянием, перед всем, что может пойти не так в этой огромной суровой стране, — пожать плечами, выйти к тёплой воде и поймать волну. Не худший способ, если подумать.
Я просидел на том пляже, пока солнце не начало клониться. Потом стряхнул песок, надел шлем — свою броню, которую всё-таки ещё носил, но уже полегче, — и завёл коня. Впереди был ещё один край этой страны, последний. Холодный, серый, тихий. Остров на самом юге, за проливом. Тасмания. Туда, к холодному морю, я и поехал — а оттуда уже было рукой подать до самой последней переправы. До моего настоящего края.
LXXV. Город у волны
Дальше на юг берег стал городским.
Сначала — Брисбен: большой, тёплый, домашний город на петляющей реке. По реке вместо трамваев ходят катамараны — стремительные, как гоночные, они шныряют от причала к причалу, и народ ездит на них на работу, с портфелями и наушниками, по воде, между небоскрёбами и мангровыми зарослями. Я прокатился пару остановок просто так — после сиднейского парома мне полюбился этот жанр: город с воды всегда честнее себя же с тротуара. Вечером набережная зажила по-человечески: бегуны, семьи с колясками, ребятня в фонтанах, запах жареного из кафе, — большой город, не ставший от размера злым.
А потом дорога вывела к тому, что я до сих пор видел только на картинках, не веря им до конца. Голд-Кост. Стеклянные башни — десятки, в полсотни этажей, — стоящие прямо на пляже. Не у моря, не при море — на песке, стеной вдоль прибоя, километрами. Внизу — золотой песок, серферы, спасательные флажки; вверху — зеркальные фасады, в которых этот же прибой и отражается. Район так и называется, без ложной скромности: Рай сёрферов — табличка на въезде.
К вечеру я увидел и знаменитый здешний фокус, о котором читал: тени. Солнце склонилось за башни — и башни положили свои тени на пляж, накрыв прибой ровными холодными полосами. Люди на песке снимались с мест и перебирались вслед за уходящим солнцем, как отдыхающие на вокзале — за расписанием. Город и волна жили тут в странном браке: он заслонял ей вечернее солнце, она диктовала ему весь смысл существования.
Мне в этом стеклянном раю было, по обыкновению, неуютно — глянец не моя стихия, я уже смирился с этой своей особенностью. Но одно я отметил честно, стоя на набережной среди загорелой нарядной толпы: башни эти, при всей их бирже и суете, выстроены лицом к волне. Все до одной. Как трибуна — к полю. Что бы ни творилось в этой стране с деньгами и стеклом, главным остаётся то, что бесплатно приходит из океана каждые десять секунд. Волна тут главнее биржи — биржа сама встала так, чтобы на неё смотреть.
